-- Гм! Измѣнила!-- сказалъ онъ самъ себѣ и потомъ подумалъ:-- да и онъ хорошъ! Другъ! А впрочемъ онъ раскаявается, его совѣсть мучитъ, онъ хотѣлъ бы благородно поступать. Да что мнѣ въ его благородствѣ? И какой негодяй перехватилъ письмо? Вѣдь, значитъ, знаетъ кто-нибудь четвертый про эти отношенія, а можетъ и многіе?-- При этомъ его такъ и передернуло.
-- Не могъ онъ этого скрыть?-- сказалъ онъ себѣ. И странная вещь: Мытищеву было досаднѣе на Камышлинцева за эту оплошность, нежели за самый обманъ.-- Теперь, можетъ, весь городъ все знаетъ!-- и его опять всего покоробило.
-- Однакожъ, какіе же это подлецы прислали письмо и какъ достали его? Неужто этотъ дур-ра-къ (онъ, стиснувъ зубы, злобно произнесъ это слово) не могъ сохранить письмо, какъ слѣдуетъ, и выронилъ его? Развѣ у него украли? подкупили лакея? О, мерзавцы! И какъ они рады этому, какъ они теперь ждутъ катастрофы! Дуэли, можетъ быть! А что же, развѣ стрѣляться мнѣ съ нимъ? Что мнѣ съ нимъ дѣлать?
Онъ никакъ не могъ остановиться на одной мысли: другія зря продолжали лѣзть ему въ голову.-- Что же дѣлать, однако? застрѣлять его? А потомъ? Сибирь!-- и передъ Мытищевымъ встали знакомыя ему картины тюрьмы, ссылки, и онъ, забывъ настоящее, нѣсколько времени думалъ, какъ онъ опять будетъ переживать ихъ, снова очутится въ тѣхъ холодныхъ, безотрадныхъ странахъ. Очнувшись, онъ вспомнилъ объ Ольгѣ.-- А она любитъ его!-- подумалъ онъ. И гдѣ и когда измѣнила она ему?-- Ему начинаютъ рисоваться сцены другаго рода: ревность и злость такъ и сжимаютъ сердце, а онъ съ какимъ-то болѣзненнымъ наслажденіемъ продолжаетъ представлять ихъ себѣ.
-- Просто голова кругомъ идетъ!-- подумалъ онъ, очнувшись,-- этакъ съ ума сойдешь!
Онъ взялъ стклянку съ одеколономъ, намочилъ себѣ голову и виски. Онъ не могъ болѣе оставаться съ самимъ собою, ему хотѣлось воздуха, хотѣлось переговорить съ кѣмъ-нибудь. На его счастье, не задолго до этого пріѣхалъ въ городъ братъ его Василій Сергѣичъ; Мытищевъ вспомнилъ о немъ, позвонилъ и велѣлъ заложить лошадь. Пока онъ собирался и ѣхалъ къ брату, отрывки мыслей въ словахъ и восклицаніяхъ, картины встрѣчи съ женой или съ Камышлинцевымъ, картины ихъ встрѣчи между собою -- словомъ хаосъ мыслей и картинъ проходилъ у него въ головѣ и то занималъ его до такой степени, что онъ ничего не видалъ и не слыхалъ, то прерывался и обыденная обстановка жизни выступала съ своей силой -- онъ замѣчалъ, что его носовой платокъ дурно промытъ и пахнетъ мыломъ, или что попавшійся навстрѣчу Семенъ Иванычъ, съ которымъ онъ раскланялся, идетъ въ клубъ, гдѣ будетъ замѣчать, кто что пьетъ или ѣстъ, и выспрашивать, каково то или другое кушанье, а самъ не возьметъ и бутерброда. Вдругъ опять явится на память слово: "измѣнила", и снова ошеломитъ его и пойдутъ, какъ во снѣ, несвязныя отрывочныя мысли; но думать о своемъ положеніи, думать послѣдовательно. логично онъ еще не могъ.
Такъ какъ домъ, занимаемый Иваномъ Мытищевымъ и принадлежавшій его тестю, былъ недостаточно просторенъ, то Василій Сергѣичъ, пріѣзжавшій всегда съ своей свитой, т. е. съ экономкой, камердинеромъ и проч., не могъ остановиться у брата и занималъ отдѣльную квартиру. У Василія Сергѣича былъ припадокъ подагры и онъ никуда не выѣзжалъ. Иванъ засталъ его въ креслѣ съ положенными на подушку ногами, по обыкновенію растрепаннаго, съ большими очками въ видѣ pince-nez на носу и газетами въ рукахъ. Онъ пилъ чай.
-- А, эмансипаторъ, здорово!-- сказалъ онъ, взглянувъ поверхъ очковъ и увидавъ брата; онъ бросилъ газету и снялъ очки.-- Ну, что новаго? Хочешь чаю?
-- Нѣтъ!... А впрочемъ, пожалуй.
Василій велѣлъ подать чаю.