-- Дело, матка, дело! Спасибо те, научила! А то вот говорят еще, козла хорошо больно держать: духу-то, слышь, он его не терпит. Намеднись останавливался у нас кучер с заводу, старик Антон -- знаешь, чай -- так он сказывал. У нас, говорит, жил козел -- и все благополучно было. Да блудлив больно был козел-то: всё бодался. Вот он и околей. Да и околел-то отчего: на плетне красный платок висел, а он в его и ну пырять, да и завязил рога-то в плетню, а рожищи были, баит, страшные, -- так и нашли на другой день мертвого. Вот, баит кучер-то дядя Антон, и пошло, баит, неладно у нас: что ни утро, посмотришь, а одна лошадка -- белая была, мудрено как-то называл -- стоит, слышь, в мыле или поту, да и лошадь-то что ни есть любимая молодого сына-то управляющего, что летом в побывку приезжал. А невзлюбил-то он ее, должно быть, оттого, что не русская была, а знать, горская, что ли. Вот, баит Антон, и говорю я молодому-то: так и так, неладно у нас, Александра Иваныч, велите вы козла на конюшню дать. Ну а он что? Известно, ничему не верит, только смеется; да и пострел кучеренок-то, баит Антон, что в городу жил, тоже ухмыляется, -- вишь, и он, знаешь, там ума-то уж больно много набрался, умнее старых людей стал... Ну а мне што, баит Антон, лошадь не моя, я и молчу, а лошадь всё, глядишь, в поту да в поту. Да вот уж, баит, по осени, перед самым отъездом, прощаться с ним Александра-то Иваныч стал да и говорит: ну, баит, Антон, велел я тебе козла на конюшню дать, не будет теперь никто на моей лошади ездить. Что ж, матка, ведь и в самом деле: всё, слышь, с той поры благополучно. Вот оно и смейся над козлом!

-- Мама, а мама! Да что это?-- приставала опять девчонка.

-- Ну что канючишь? Ра-е не видишь? Злые люди скрадывают месяц!

-- И кто это, -- сказала Федосевна, -- таокой грех творит? Уж не затеяла ли чего, прости бог, старуха Никоновна?

-- И не говори!-- прибавила другая, подперев рукой щеку. -- Не к ночи молвить, больно нечисто у нее! Да и с внучкой-то...

Меж тем на месяце проглянул светлый край, вскоре он зашел за тучи, и вся деревня, несколько успокоенная насчет его судьбы, поспешила в теплые избы отогреваться на печке.

А что делается у Никоновны?

-----

Снова мы видим избушку, полузанесенную снегом; замела метель и тропинку к ней; снова опять, как два светящиеся глаза, блестят слабым огоньком ее маленькие окна. В избушке на печи опять слышится странный глухой шепот, сверчок кричит где-то в углу, у стола снова сидит Васена, прядет и поет песни, но не такова была уж и песня, и певица.

Случалось ли вам слышать женщину, когда она поет и вместе плачет? Могу вас уверить, ничего грустнее, ничего безотраднее вы не услышите, как это странное сочетание слез и пения. Я слышал подобную песню. Какая-то еще молодая женщина сидела подгорюнившись, пела и горько плакала. Я не помню, где и когда слышал я, у меня не остался в памяти даже образ этой женщины, но мне стоит только закрыть глаза и вздумать о ней, как потрясающий звук этой песни, этот плач и рыдания, переливающиеся в долгой, однообразной ноте, так и раздадутся у меня в ушах, и снова, как в первый раз, когда я услышал их, сердце мое сожмется и заноет от боли. Это не пение Дездемоны у ног проклинающего ее отца60, это не плач, вырванный отчаянием в страшную минуту жизни, -- нет! Это тихое заунывное пение, вызванное тихим, но глубоким горем; это длинная грустно-переливающаяся русская песня, которая слабо дрожит от неудержанных слез и изредка прерывается сжавшимся от плача горлом; она не приведет вас в ужас, но, как тонкое жало, больно и глубоко вонзается в сердце.