Васена встала и ушла в избу, но долго еще проклятия матери слышались по дороге и отзывались в ушах Васены.
-----
Прошла грязниха57, наступили заморозки, и вскоре появилась зима. Снова, как в первый раз, когда мы взглянули на Ознобиху, избушки ее, словно в теплую шубу, закутались в солому, и их мало-помалу начало заносить снегом. Появились зарневицы. В темное зимнее утро, когда еще не знаешь, наступает ли день или ночь, вдруг блеснет огонь в стороне и в отверстии низкого соломенного овина, ярко освещенные горящей лучиной, замелькают тени молотильщиков, мерно и звучно размахивающих цепами. Взойдет ли солнце в тумане и навстречу ему из каждой трубы поднимутся белые и тонкие столбы дыма с клубящейся верхушкой. Наступает ли ночь, на ясное небо высыплют звезды, и выходит сметливый крестьянин посмотреть на них. Неспроста смотрит он: есть для него звезды многовещающие, знает он тайну их рождения, а они молча с небес подают ему советы и предостережения. Не пойдет он в путь против Чигирь-звезды58; стожары дают весть ему, когда в лес на медведя идти; знает он, кем населено Утиное Гнездо59 и отчего оно порой так ярко блещет; слыхал про трех Проклятых сестер, которые горят и догорают Девичьими Зорями... и многое еще знает он.
В одну из таких ночей вдруг разнеслась по деревне страшная весть, что на небе что-то творится неладное. Высыпала вся деревня на улицу и видит, что, скользя меж разорванных облаков, катился полный месяц, но край его какая-то невидимая рука задернула черной полосой и все больше и больше скрывала его; вот остался один только светлый серп его, вот и его не стало, одно только черное пятно тихо плыло перед смущенной толпою... Знали старые люди, отчего тускнеет светлый месяц, и со страхом смотрели на страшное дело, которое свершалось перед ними...
В одной кучке стояли две бабы и о чем-то толковали. Одна из ба,б была наша знакомая, Федосевна, другая -- соседка ее. Маленькая девчонка, дочь этой бабы, куталась в длинный отцовский тулуп, который волочился по земле, и жалась к матери.
-- Мама! Мама! Что это?-- спрашивала девочка.
-- Ну, полно, дура! Много знать будешь -- скоро состаришься... Ишь, какое дело опять затеяли!-- сказала она, обращаясь к Федосевне.
-- И не говори, мать моя!-- отвечала та. -- Что-то ноне больно супротив других годов куролесить начали...
-- А ты слышала, у нас-то вечор какая беда стряслась?-- сказала баба. -- Пегую-то кобылу, не к ночи молвить, домовой в ясли забил, насилу поутру-то вытащили, чуть живехоньку! И не знай что с ним сделалось, никаких проказ нам от него не было, добрый такой был, еще буланке гриву плел, а тут вдруг, прости бог, задурил! А кажется, ничем не прогневили...
-- Оно бывает, мать моя, что он бесится, да весной, а теперь рано бы еще. А ты скажи хозяину-то своему, чтобы он кнут с онучами лошади-то на шею привязал; он подумает, что сам хозяин на лошади сидит, и не тронет ее.