-- Батушки, погодите! Погодите, родимые!-- задыхаясь, кричала она, увидев, что Федюха садился в телегу. -- Дайте мне обнять детище... дайте мне впоследние обнять его... Федюха, родимый, подожди мать свою! Подожди, Федюха!-- с отчаянием закричала она.
Но лошади рванулись, Федюха махнул ей шапкой и тотчас же запел:
Ох, да голова ли ты моя, головушка,
Голова ли моя разудалая,
Никому-то ты, голова, не надобна...
Да так громко запел, так громко, как будто хотел заглушить и не слыхать голос матери и другой голос, который, может, звучал у него в груди.
Еще несколько шагов пробежала старуха вдогонь за тройками, потом от усталости ли или отчаяния упала на колени, склонилась ничком на землю и продолжала выть и голосить. А между тем пыль ложилась на дороге, и звонкая песня едва долетала.
-- Полно, полно убиваться, мама,-- говорила Дуня, поднимая ее. -- Полно... уж не воротишь...
Старуха приподнялась, взглянула -- вдали уж никого не видно, и все тихо кругом нее. Сильнее взвыла бедная старуха; тихо поддерживаемая дочерью, она повернулась к деревне, хотела идти и вдруг увидала Васену.
-- А, это ты!-- воскликнула она, и худой стан ее выпрямился, и слезы застыли в глазах. -- Это ты, змея подколодная, извела его! Ты с своей ведьмой-баушкой его околдовала! Так знай же: чтоб тебе ни на том свете, ни на этом покоя не было! Чтоб тебе...