Она пела, и не знаю -- песня ли вызвала ее слезы, слезы ли вызвали ее песню, но долго она пела и тихо плакала, и уныло, безвыходно-грустно звучала эта песня в полутемной, почти пустой избе.
Но вот на печке послышался шорох; кряхтя, завозилась старуха, кряхтя и лепясь, слезла с печи, прикрыла рукой глаза, дрожа подошла к столу, села на лавку против Васены и, облокотись на стол, стала всматриваться в лицо внучки.
-- Ишь как извелась!-- сказала она, качая дряхлой головой. -- Полно те плакать-то, полно убиваться-то, тоску инда нагнала.
Васена замолчала.
На сморщенном лице старухи показалось что-то похожее на участие.
-- Хоть пособлю я тебе?-- тихо сказала она.
-- Не пособишь, -- отвечала Васена.
-- Гм! Не пособишь!-- обидясь, сказала Никоновна. -- Што я, даром, што ли, век-то изживаю, даром, што ли, я таскаюсь по лесу да по болотам и днем, и в глухую ночь? Да знаешь ли ты, какая трава у меня есть? У меня есть прикрышь-трава, есть у меня сон-трава, есть цвет кочедыжника, семь лет кряду доставала я его под Иванову-дочь, есть плакун-трава, что всю нечистую силу устрашит, есть тирличь-трава... -- таинственно сказала она. -- Вот только нечуй-ветра нет, оттого что зрячим не достается она, как совсем ослепну, так поищу, -- прибавила Никоновна, как будто говоря сама с собою.
Васена слушала и молчала.
Старуха продолжала ворчать: