Съ душою прямо геттингенской,
насъ нисколько не занимаетъ, потому что разборъ геттингенскихъ душъ не входитъ въ нашу задачу; мы отмѣтимъ только тотъ замѣчательный фактъ, что и молодые тогдашніе люди, ѣздившіе учиться даже за границу и возвратившіеся въ свои Чембары или Чебоксары съ геттингенской душой, не находили для себя лучшаго занятія, какъ писать стихи въ альбомы своихъ краснощекихъ сосѣдокъ. Убійство Ленскаго, отношенія Онѣгина къ Татьянѣ, его странствованія, такъ называемый поэтомъ "душевный холодъ", даже послѣдняя любовь его къ Татьянѣ, все это дѣлалось въ хандрѣ или отъ хандры, а самая хандра происходила отъ того, что человѣкъ не зналъ, что изъ себя дѣлать. И вотъ для насъ характеристическій и главнѣйшій выводъ изъ романа, черта, рисующая все то время и общество! Молодой человѣкъ, богатый, довольно развитой и честный не зналъ., что изъ себя сдѣлать, не могъ употребить съ пользою свою жизнь!
"Какъ не знать, что дѣлать изъ себя?" воскликнетъ съ негодованіемъ и презрѣніемъ иной строгій моралистъ или такъ называемый "мыслящій человѣкъ": А благая, благотворная, полезная дѣятельность! Зачѣмъ не предался ей Онѣгинъ? Зачѣмъ не искалъ онъ въ ней своего удовлетворенія? Зачѣмъ? Зачѣмъ?-- "Затѣмъ, милостивые государи, что пустымъ людямъ легче спрашивать, нежели дѣльнымъ отвѣчать"... Такъ сказалъ еще Бѣлинскій. Дѣйствительно, въ его время отвѣчать на подобные вопросы было неудобно, но мы поставлены въ нѣсколько лучшія условія и можемъ до нѣкоторой степени удовлетворить спрашивающихъ.
Чтобы избѣжать общихъ мѣстъ и фразъ, мы опредѣлимъ прямо, въ чемъ могла заключаться та благотворная дѣятельность, то таинственное "дѣло", какъ говорилось недавно у насъ, которымъ могъ посвятить себя Онѣгинъ. Начнемъ съ самаго общеупотребительнаго, -- "службы. Служба дѣйствительно есть первое занятіе, которое представляется человѣку обезпеченному и ищущему полезной дѣятельности. Если общество такъ устроилось, что огромная масса его употребляетъ значительную часть своихъ тяжкимъ трудомъ и потомъ добытыхъ грошей, чтобы питать и лелѣять нѣкоторую долю болѣе счастливыхъ соотечественниковъ, то эти соотечественники, эти махровые и пахучіе цвѣтки-должны давать, по крайней мѣрѣ, отличныя зерна благоуханіемъ освѣжать и скрашивать спертый и смрадный воздухъ, -- другими словами, должны употребить себя на то, чтобы своею болѣе осмысленною дѣятельностью доставлять своимъ корнямъ и питателямъ всевозможныя средства къ ихъ лучшему развитію, къ ихъ большему благосостоянію. Въ этомъ обмѣнѣ занятій, состоитъ не только нравственная обязанность, но и собственная польза благопріятствуемаго меньшинства, ибо въ противномъ случаѣ прекратится обмѣнъ и круговращеніе соковъ, питающая и производящая масса оскудѣетъ окончательно и дойдетъ до такого положенія, что не въ состояніи будетъ питать не только цвѣты, но и самое себя. Болѣе развитыя личности понимаютъ это очень хорошо и трудятся на пользу массы сознательно, другіе не понимаютъ, но тѣмъ не менѣе часто трудятся по рутинѣ. Служба въ прямомъ и тѣсномъ значеніи слова, т. е. забота о благоустройствѣ массъ -- есть первый путь, который естественно представляется людямъ, ищущимъ по той или другой причинѣ, умственной дѣятельности. Но служба по историческому ходу вещей можетъ сложиться такимъ невыгоднымъ образомъ, что ей будутъ посвящать себя только или люди видящіе въ ней средство достичь чисто личныхъ цѣлей, какъ-то: исключительнаго положенія, денегъ, почестей, или люди стада, идущіе по болѣе протоптанной тропѣ. Тогда люди честные, но пассивные, будутъ избѣгать ее, а личности энергическія и съ высокоразвитымъ сознаніемъ, готовыя жертвовать своими удобствами на общую пользу, будутъ искать другихъ дорогъ для служенія обществу. Вѣроятно во время Онѣгина служба была именно въ такой невыгодной обстановкѣ, если люди достаточно богатые и достаточно добросовѣстные, чтобы не искать въ ней чисто личныхъ выгодъ, избѣгали ее. Мы уже видѣли въ "Горѣ отъ ума", какъ въ то время Фамусовъ выразился про Чацкаго, что
Не служилъ, то есть, въ томъ онъ пользы не находитъ.
А самъ Чацкій объяснилъ и причину нежеланія служить словами, сдѣлавшимися съ тѣхъ поръ стереотипомъ:
Служить бы радъ -- прислуживаться тошно.
Онѣгинъ на счетъ своей службы и отставки ничего не говорилъ, и самое умолчаніе его весьма характеристично я естественно, если припомнить, что критикъ его и черезъ 20 лѣтъ нашелъ возможность выразиться на этотъ счетъ только обинякомъ, весьма не яснымъ для непонемающихъ. Какого же рода дѣятельность могъ, затѣмъ, избрать Онѣгинъ? Чѣмъ могъ онъ сдѣлаться? Писателемъ? Ученымъ? Попробовалъ онъ быть и тѣмъ и другимъ; но его способности, образованіе и склонности заставили отказаться отъ этого рода дѣятельности. Промышленность? Торговля? Но и эти пути, кромѣ того, что требуютъ капитала и подготовки, могутъ быть такъ обставлены, что человѣкъ, не желающій мошенничать или раззориться, долженъ отказаться и отъ нихъ. Конечно, ярый моралистъ можетъ сказать, что человѣкъ энергическій, развитой и честный не будетъ лежать на боку и отъ хандры стрѣлять въ пріятеля или томиться любовью къ свѣтской барынѣ,-- словомъ, что Онѣгинъ дрянь и тряпка, помѣщикъ, который бѣсится съ жиру. Мы не имѣемъ надобности защищать Онѣгина. Мы уже говорили, что онъ человѣкъ не энергическій, не передовой, но онъ и не дрянной, и не мелкій человѣкъ; онъ не довольствуется тѣмъ, что можетъ хорошо ѣсть, мягко спать и удобно волочиться; онъ не видитъ для себя особой прелести въ чинахъ и орденахъ, которые легко бы могъ хватать, "числясь но архивамъ"; онъ не удовлетворяется всемъ мишурнымъ блескомъ и дутыми успѣхами, которыми удовлетворяются тысячи ничтожныхъ міроѣдовъ и даже позднѣйшаго времени; онъ не геній, не талантъ, но и не ничтожество, онъ смѣсь того и другаго: это такъ сказать человѣкъ средней честности, именно такой средній человѣкъ, котораго добивается для своихъ выводовъ наука и на немъ дѣлаетъ свои вычисленія; поэтому и намъ для нашего труда онъ человѣкъ самый удобный и самый желанный.
Разумѣется энергическій человѣкъ найдетъ всегда для себя дѣло -- онъ или добьется своего, или погибнетъ, а не будетъ сидѣть сложа руки. Но складъ общества, въ которомъ могутъ дѣйствовать только или личности выходящія изъ ряда вонъ, или такія особы, которыхъ, какъ свинью, въ какую грязь ни брось, они вездѣ устроятся и будутъ довольны, эти общества -- общества больныя, хилыя и уродливыя. Общество здраво устроенное тѣмъ и замѣчательно, что въ немъ всякая сколько-нибудь честная и благонамѣренная личность можетъ приносить пользу, кропать свой посильный трудъ; въ этомъ обществѣ значитъ разчищены дороги для всякой дѣятельности или по крайней мѣрѣ предоставляется возможность всякой маленькой силѣ прокладывать свою дорожку, а не ставится ей въ упоръ на каждомъ шагу каменная стѣна, о которую ей приходится только тыкаться лбомъ. Въ послѣднемъ случаѣ, когда одинъ потыкается лбомъ и только добудетъ себѣ шишку, другой повторитъ -- и достигнетъ того же, то за тѣмъ всякій не глупый, но и не обладающій особенной настойчивостью человѣкъ, плюнетъ и отойдетъ въ сторону. Вотъ къ этимъ-то людямъ, плюнувшимъ съ одной стороны на тухлую приманку, съ другой сказавшимъ обществу, что чортъ-де съ тобой и съ твоимъ дѣломъ, если ты его загораживаешь такъ, что до него не доберешьси -- принадлежитъ и Онѣгинъ. Мы съ умысломъ остановились долго на немъ. Во первыхъ потому, что это именно тотъ средній человѣкъ, который намъ нуженъ и дорогъ, во вторыхъ потому, что это первый честный человѣкъ, человѣкъ независимыхъ мнѣній, появившійся въ литературѣ, и умирающій съ сложенными руками отъ нечего дѣлать, потому только, что онъ независимъ и честенъ. Извѣстно, что общество двигается не столько энергическими и выходящими изъ ряда личностями, сколько совокупнымъ трудомъ небольшихъ, но многихъ силъ. Геній, талантъ -- это вожакъ: онъ указываетъ дорогу, но онъ останется одинокъ съ протянутымъ указательнымъ перстомъ какъ полководецъ на нашихъ лубочныхъ картинкахъ, если солдаты, которые рисуются обыкновенно между ногъ его лошади, выкрашенные сплошь одной зеленой краской -- не пойдутъ за нимъ, если дорога, на которую онъ имъ указываетъ, не подъ силу ихъ замореннымъ ногамъ и упавшей энергіи. Онѣгинъ именно одинъ изъ этихъ мелкихъ солдатиковъ, неимѣющій не только силъ, но и генерала, который бы указывялъ дорогу, да немного даже и товарищей около себя: Это карась, очутившійся, въ лужѣ въ которой онъ не въ состояніи плавать, но можетъ лежать на боку и кой-какъ жить, хотя для его плаванія не нужно море, а достаточно было бы и озерка! И посмотрите, какъ бьется, несчастный Онѣгинъ, томимый своей хандрой! Хандра -- это болѣзнь людей такого сорта, какъ подагра болѣзнь богачей, отекъ ногъ -- столяровъ, чахотка -- портныхъ и точильщиковъ и пр. Неужели вы думаете, что Онѣгинъ не искалъ себѣ лекарства, очень хорошо понимая, что единственное радикальное средство въ этомъ случаѣ -- дѣятельность? Мы видимъ дѣйствительно, что онъ хватался и за перо, и за хозяйство и, конечно, перебралъ въ умѣ или и на практикѣ всѣ остальныя доступныя ему дороги. Не думайте, что хандра отъ бездѣйствія болѣзнь не мучительная. Пріѣхавъ на кавказскія воды и увидавъ себя молодаго и здороваго среди сонмищъ больныхъ всякаго сорта, Онѣгинъ
мыслитъ, грустью отуманенъ: