Занавѣсъ падаетъ и поднимается снова. Антрактъ былъ самый незначительный. "Горе отъ ума" рисовало общество 1823 года; первыя главы Онѣгина появились въ 1825 году. Но въ волшебныхъ балетахъ обстановка сцены, декораціи и характеръ пьесы не измѣняются такъ быстро, какъ измѣнилась картина общества и лица, только что изображенныя намъ Грибоѣдовымъ. Рама, взятая Пушкинымъ, гораздо шире. Передъ нами уже не одинъ московскій высшій кружокъ, но и жизнь петербургскаго большаго свѣта, и помѣщичье прозябаніе въ деревенской глуши со всѣми его мелкими подробностями, и отдѣльныя картины, схваченныя съ разныхъ сторонъ и въ разныхъ мѣстахъ Россіи,-- и все это написано безъ предвзятой цѣли, безъ искусственнаго освѣщенія, написано рукой великого мастера, все это дышетъ русской жизнью, въ каждой жилкѣ льется русская кровь, въ каждомъ словѣ слышится русскій умъ и русскій складъ. Не казисто было общество., изображенное Грибоѣдовымъ, но сравнительно даже съ нимъ какую приземистую, едва шевелящуюся, пустую, отупѣлую жизнь рисуетъ Пушкинъ! Куда дѣвалось это зарождающееся движеніе, закипающая молодая жизнь, загорѣвшіяся молодыя надежды. Гдѣ эти училища, гимназіи, лицеи? Не слышно даже задорно-пустыхъ толковъ англійскаго клуба "о камерахъ, присяжныхъ, о Байронѣ и о матеріяхъ важныхъ"! Или уже сбылось радостное извѣстіе, сообщенное храбрымъ полковникомъ Скалозубомъ и въ школахъ начали учить "разъ, два" а книги сохранять такъ,-- для большихъ оказій? Или уже приведенъ въ исполненіе геніальный проектъ Павла Аѳанасьевича
Чтобъ зло пресѣчь
Собрать бы книги всѣ да сжечь
и книги дѣйствительно подверглись если не сожженію, то хоть потопленію?
Да! Вѣроятно произошло нѣчто подобное что такъ смяло и измѣнило едва пробивающіеся всходы общественной жизни, такъ быстро перевернуло начинающійся строй и ладъ! Какая грустная, печальная картина!.... Она давно уже пережита нами, но несмотря на то, при взглядѣ на нее, больно и страшно обидно становится на сердцѣ! Какъ будто вспомнилась какая-нибудь тяжелая несправедливость, какой-нибудь порокъ или не счастіе юности, которые испортили намъ пол-жизни и тяжело отзываются до сихъ поръ на нашемъ развитіи! Но всмотримся въ частности этой картины.
Передъ нами великосвѣтская жизнь съ ея красивыми декораціями и внутренней пустой. На подмостки выходитъ Онѣгинъ, молодой дворянинъ, сынъ богатаго и раззорившагося отца. Воспитанъ онъ французами, учился, какъ вс ѣ, "понемногу, чему нибудь и какъ-нибудь", зналъ не безъ грѣха изъ Энеиды два стиха, даже почитывалъ Сея и Бентама, такъ что между людьми ничего несмыслящими чуть не слылъ за ученаго, болталъ и писалъ отлично по-французски, ловко танцовалъ,-- словомъ, имѣлъ все для наружнаго успѣха, но авторъ, повинуясь духу времени и своимъ, еще не провѣреннымъ, симпатіямъ, не довольствуется этимъ; онъ старается придать Онѣгину нѣкоторыя странности и особенности, онъ силится сдѣлать изъ него нѣчто не совсѣмъ обыкновенное: то онъ намъ рисуетъ его, какъ изучившаго въ совершенствѣ науку страсти нѣжной и сокрушительнѣйшаго серцеѣда, то глубоко разочарованнаго и ко всему убійственно равнодушнаго -- напрасно! Все напрасно! Геніальный талантъ, вопреки замысламъ поэта.,-- бралъ свое и сквозь всѣ напускныя тѣни рисовалъ намъ живаго "современиго человѣка", весьма обыкновеннаго, неглупаго и способнаго молодаго человѣка съ хорошими порывами, добрымъ серцемъ, но безъ сильнаго характера, безъ всякой самостоятельности, безъ всякаго развитія, идущаго самой торной дорогой туда, куда толкала его судьба, -- молодаго человѣка достаточно добросовѣстнаго и честнаго, прибавимъ, и достаточно богатаго, чтобы не только не дѣлать гадостей, но даже не гоняться за разной дребеденью и успѣхами того сорта, для которыхъ дядюшка Фамусова готовъ былъ жертвовать затылкомъ и играть роль шута. Таковъ Онѣгинъ. И онъ именно тѣмъ милъ и дорогъ намъ, что мы видимъ въ немъ не исключеніе, не особеннаго какого-нибудь героя, а обыкновеннаго смертнаго; онъ намъ кровный, намъ родной, мы чуемъ въ немъ плоть отъ плоти и кость отъ кости нашихъ дѣдовъ; его увлеченія, слабости, недостатки и добрыя качества,-- наши родовыя недостатки и качества, и мы встрѣчаемъ его съ невольной снисходительностью и сочувствіемъ. Пусть авторъ, познакомившійся съ Онѣгинымъ, говоритъ, что ему нравилось въ немъ:
Мечтамъ невольная преданность,
Неподражательная странность,
И р ѣ зкій охлажденный умъ.
Пусть, сравнивая его съ собою, онъ говоритъ: