Да! Наташа еще раз не героиня! И зачем она, решившись оставить мужа, втихомолку уезжает с Комлевым за границу, а не подняла гордо голову и не крикнула, как Надимов, на всю Русь: "Смотрите, как я презираю ваши условия и предрассудки!", а напротив, сознавая, что права перед собою, еще -- по старой памяти -- стыдится и сознает невольную вину свою перед мужем и обществом! А потом -- это бесстыдство, с которым она возвращается к мужу? Но тут мне становится уже жаль ее, и я позволю себе заметить, что она не возвращалась к мужу, что она, проезжая мимо сына ночью, не выдержала, чтобы не взглянуть на него, что встреча с мужем есть тоже случайность... Впрочем, лучше взять всю вину на себя и сознаться в ней! Да, я виноват, что мало оправдывал ее приезд. Я не упомянул ни слова о тех чувствах, которые волновали ее при приближении к дому, я не посмел и дотронуться ножом анализа до той груды противоположных, тяжких и, может быть, болезненно отрадных чувств, которые она должна была испытать, вступив вновь под оставленную кровлю: я просто описал только наружные признаки. Да, виноват я, господа! Но, каюсь, я люблю Наташу! Я торжественно сознаю, что она не годится в героини, не думал никогда отвергать, что она имеет свои недостатки, но ради моего сознания -- оставьте за ней имя женщины! Что касается до Соковлина, я не намерен вовсе защищать его и имею на это свои причины: пусть он защищается сам. Действительно, он человек хотя и добрый, но странный и, между нами сказать, колпак! Как! Самому отправлять жену к любовнику и еще заботиться о ней? Человек с более горячей кровью и верными понятиями о чести действительно отправил бы ее... но так, чтобы она, конечно, не вздумала бы возвращаться к нему. А разговор с Комлевым? Несмотря на то что я привык видеть Соковлина человеком смирным, но тут он так был взволнован и в таком положении, что, сказать откровенно, я сам думал, что дело не обойдется без пощечины и дуэли... Но он оказался и тут до того колпаком, что меня уже нисколько не удивила его встреча с женою и даже примирение! Что вы хотите? Человек немолодой, поломанный и все еще влюбленный! Конечно, русский человек, то есть настоящий русский человек, с татарской, а не немецкой подмесью, потешившись несколько над женою, так что она с неделю бы не вставала, и, отведя этим душу, сказал бы ей, не помня зла: "Ну! Бог тебя простит, давай жить по закону!" Но Соковлин и тут обманул ожидания многих истинно русских мужей. Кстати сказать, и меня он обманул, за это именно я и сержусь на него, н вот каким образом.
В одном месте моей рукописи он говорил: "Жизнь не есть долг, жизнь выше долга, и самый долг есть только служение истинным интересам жизни". И что же? Печатаясь за две тысячи верст от меня, он эти слова не сказал! Я не виню в этом редакцию журнала, в котором он появился, на ее совести в этом деле и без того много опечаток, но полагаю, что сказать громко эти -- конечно, не важные, но характеризующие его, хотя и странные -- слова он просто струсил! И затем -- что вы прикажете с ним делать? Он действовал по собственным убеждениям, н я не имею никакого права заподозревать их искренность.
"Да! Но счастливый конец! -- говорят иные. -- Полное примирение, забвение прошлого и прежнее счастье после такого пассажа -- воля ваша..." Но тут уже я сам себе не верю! Как счастливый конец? Как забвение? Значит, я написал не то, что я хотел написать?
Правда, читая некоторые рецензии, я не узнавал в них изложение собственного романа, -- но мало ли у кого бывают какие фантазии и своего рода взгляд на дело, -- но счастливого конца я не ожидал!
Я поставил последнюю точку там, где заканчивалась драма, которую проследить имел намерение. Действующие лица не умерли -- ни физически, ни нравственно: они еще способны жить, "чтоб мыслить и страдать"2, и с ними может быть еще десяток драматических происшествий, новых и несравненно более интересных романов. Я говорю, может быть, но кроме этой возможности, их взаимные отношения действительно вступили в такой фазис, который по своему драматизму и психологическому значению мог бы быть предметом любопытнейшего и в высшей степени интересного анализа, так что, можно сказать, настоящая потрясающая и глубоко сокрытая драма только началась с этой минуты. Я не посмел и затронуть эту невидимую, тщательно скрываемую, почти не пробивающуюся наружу казнь, которую с одной стороны ревность, подозрительность и глубоко оскорбленное чувство, с другой -- сознание невозвратимо погубленного прошлого, неуверенность в себе и прочее заставляют испытывать людей в положении Соковлиных при малейшей попытке восстановить прошлое счастье; казнь, молча творящая свой суд и преследующая до тех пор, пока не притупеют чувства, пока время не запылит и не загрязнит всего, что было свято и дорого... Бывает иногда такая, по-видимому, невозмутимая жизнь вдвоем, перед которой бледнеют многие потрясающие драмы, и я отступил перед описанием подобной жизни! Я только намекнул на нее, говоря, что "рыдая, они встретили минуты до жгучей боли стыдом и воспоминанием отравленного счастья", да Соковлин сказал, что "чувство никогда не прощает и не забывает".
И это -- счастливый конец!
Один остроумнейший, хотя ничего почти не написавший писатель, Ривароль3, заметил, что не надо слишком полагаться на проницательность читателя. Может быть, забыв совет, я слишком рассчитывал на это внимание, если не на проницательность: что же делать! У меня не достает терпения входить в иные подробности -- и смелости повторением одного и того же механически действовать на мозг читателя. Может быть, и это вернее, я многого не сумел резко очертить и ярко высказать, но...
Впрочем, пора кончить! Я высказал то, что хотел и считал недоговоренным или не ясно высказанным, и дело мое сделано. Затем, если мне посчастливится вновь встретиться хотя бы и с такими обвинениями, как, например, подражание семи писателям разом, или неуменье связать фразу, или наконец содержание романа будет пересказано так, что не узнаешь его. это уже до меня мало касается.
М. Авдеев