-- Да я уж так напуган. Часа полтора не мог вырваться, а вы как нарочно не хотели помочь мне.
-- Я не находила и надобности помогать.
-- Как! Не видавшись год, вам не хотелось поговорить со мной, ничего не сказать мне?
-- Напротив. Вы видели, как я была рада, но мы разве не говорили там и не могли продолжать?
Комлев посмотрел пристально на Наташу, в нем шевельнулось какое-то недоумение. "Что это -- кокетство или маскированное равнодушие?" -- подумал он. Но лицо Наташи было весело, откровенно и ясно.
-- Неужели вы не испытали,-- сказал Комлев, -- что есть вещи самые невинные, которые не говорятся при других: есть лица самые добродушные, которые парализуют всякий задушевный разговор.
-- Нет, когда я рада, мне хочется, чтобы все были свидетелями моей радости, -- тихо сказала Наташа и задумалась, как будто вспоминая что-то или жалея, что нет у нее такой радости.
Есть в живых речах оттенки, которые невозможно положить на бумагу, есть звуки голоса, которые действуют сильнее слов. Помимо значения слова, они, как музыка, навевают на чутко настроенную душу свои мысли, погружают ее в особое расположение. Так в задумчиво сказанных словах Наташи прозвучало неясно сознанное стремление к какой-то полной, светлой, еще не испытанной ею радости, чуть внятно прозвучало или зарождающееся нежное чувство, или потребность его. И этот звук болезненно уколол Комлева. В нем мелькнул ревнивый вопрос: к кому это чувство? Явилось досадное сознание, что не об нем, не о прежних с ним встречах задумалась она. Обидное и горькое сомнение шевельнулось в нем, но он не поддался ему, хотел его поверить.
-- Вы это говорите так грустно, -- сказал Комлев, -- как будто вам жаль каких-то прошлых радостей, словно вы боитесь, что они не воротятся.
-- О нет! -- сказала она.-- Вы знаете мое прошлое: оно все было тихо, ясно, я его люблю и вспоминаю, но в нем нет никаких особенно светлых мест, о которых бы я жалела.