-- А так, на всякий случай. Смолоду-то сама -- у-ух была! У енарала-то, чай, затылок только чесался! Ну, теперь устарела. Я за то барыню люблю -- нрав не изменила. Женить ли кого, помочь ли, угостить -- молодец барыня. Съезди, барин, к ней!
-- Ну ее! Пожалуй, еще женит.
-- А что же, разве дурно? Что в самом деле, пора и честь знать, что бездомничать-то? Гляди, ведь седина в волосах прошибает.
Игнатьич, когда начинал горячиться, то говорил -- по привилегии старого слуги -- всем ТЫ. Сергей Иваныч добродушно смеялся.
-- Да на ком же, Игнатьич? Разве на дочери? Ведь у нее есть дочь?
-- Нет, какая дочь! Еще, чай, книжки учит. Ну, а вот Саморожева? Эка барыня-то здоровая!-- сказал Игнатьич с особым ударением. -- Кровь с молоком! У-ух, матушка!
И он поправил усы.
Но пока он горячился, Сергей Иваныч сделал двух шаров и кончил партию. Игнатьич рассердился и замолчал.
Они еще сыграли несколько партий, но вскоре стемнело, тогда игроки положили кии. Игнатьич на доске заметил черточками проигрыш и удалился наверх курить махорку; барин велел подать огня в кабинет, взял книгу, уселся с ногами на турецкий диван и погрузился в чтение; мальчишка немедленно убежал играть; и в доме опять стала скучная безлюдная тишина, изредка прерываемая тяжелой поступью и доходящим до кабинета ворчаньем ключницы.