-- Ах, Сергей! Как же это? Я, право, и не знаю... Ведь вы знаете, как я вас высоко почитаю и уважаю... Да только, голубчик мой, лета-то ваши! Не старенек ли вы будете для нее -- ведь она еще ребенок?
-- Я давно думал об этом, Татьяна Григорьевна,-- серьезно сказал Соковлин, -- и если прежде не решался просить вас об этом, так именно потому, что останавливался неравенством. Но теперь -- не лучше ли предоставить это на суд самой Натальи Дмитриевны?
-- Ну да! И прекрасно! И разумеется! Как ей бог на душу положит, -- торопливо говорила Татьяна Григорьевна, видимо обрадованная этим исходом. -- А ее неволить -- избави бог! Только ты, Сергей, уж не взыщи на нее, в случае если... Ведь она еще глупенькая... Может, ей помоложе кого захочется, ведь молодое молодого и ищет...
В это время из другой двери взошла Наташа. Лицо ее горело. Она подошла и стала возле матери, как будто ожидая чего-то.
Татьяна Григорьевна сделала вид, что чем-то занята. Она перекладывала с места на место платок, начала мочить его в уксусе, потом взглянула исподлобья на дочь и Соковлина как раз в то время, когда они, полусмущенные, смотрели друг на друга и по губам их скользнула улыбка. Какая-то мысль вдруг озарила голову Татьяны Григорьевны.
-- Что это? Да уж вы никак... -- начала было она, поглядывая на них, но Наташа и Соковлин не дали ей договорить. Наташа быстро обняла ее и, стыдливо спрятав лицо на ее шее, целовала ее. Соковлин схватил ее руку и тоже целовал... -- Ах, боже мой! Ну, если уж так, то господь... господь... господь... -- и старуха вся в слезах, поцелуях и одышке, едва через несколько минут могла договорить: -- господь благословит вас!
Потом, едва придя в себя, она закричала Аринушку, сообщила ей радостную весть, и когда та начала церемонно поздравлять, велела послать за священником, Феоктистушкой, позвать всех дворовых и растерялась окончательно.
Только после молебствия, за которым она усердно плакала и молилась, и когда все остались одни, старуха несколько пришла в себя и начала расспрашивать, давно ли и как все это случилось, и в то время как радость светилась со всего ее полного лица, она журила молодежь за скрытность и пожалобилась на времена.
Тут же было решено, что на зиму поедут все в город, то есть в губернский город, и перед масленой возвратятся в деревню и сделают свадьбу. Соковлин просил, чтобы до тех пор помолвка их не была объявляема и чтобы свадьба была как можно проще. Татьяна Григорьевна едва согласилась на эти последние условия.
Так и было сделано. Любанины, и вслед за ними и Соковлин, получивший на это дозволение, отправились в **. Зима была веселая. По желанию Соковлина, Наташа много выезжала. Она была неузнаваема. Куда девалась ее пугливость и застенчивость. Какое-то добродушное и милое спокойствие было разлито в ней. Она знала, что лучший из людей оценил ее, и это сознание дало ей внутреннюю силу и сгладило те неровности характера, которые являются в ранние годы вследствие недоверия к себе и некоторой болезненной чувствительности ко всем бездельным впечатлениям и замечаниям. Место, которое занял Соковлин в общественном уважении, вполне удовлетворяло Наташу: в городе ** он был тем же, чем в ее понятии, то есть умнейшим и образованнейшим человеком. Ни одно облако не омрачало их ясных и светлых взаимных отношений. Десятки молодых людей ухаживали за Наташей, она была со всеми мила, проста и спокойна. Но посреди ухаживанья и внимания, которыми окружали ее, она отыскивала глазами Соковлина, и один взгляд, украдкой брошенный им среди споров и разговоров на нее, доставлял ей более наслаждения, чем все другие победы, включал туда и прекрасного адъютанта.