Наташа взглянула от работы на Комлева, но не подметила на его лице никакого выражения.
-- Да. И наш добрый любанинский дом опустел, -- вздохнув, сказала она. -- Когда мне случается бывать там, я не могу видеть его, покинутого, с закрытыми ставнями -- помните, он был некрасив, но какой-то добродушный, приветливый.
-- Это вам кажется оттого, что жили в нем добродушно и приветливо, -- возразил Комлев. -- А по правде вам сказать, я не люблю наших приплюснутых деревенских домов без всякого характера и определенной физиономии -- точно сам помещик старого времени, расплывшийся и оглупевший в деревне. Вот этот у вас домик хорошенький.
-- Да, хорошенький, -- рассеянно сказала Наташа.-- А знаете ли что, -- прибавила она, поглядев пристально на Комлева, -- мне кажется, в эти шесть лет, что мы не видались с вами, вы зачерствели: вам как будто ничего не жалко, ничему вы не радуетесь. Вы не рассердитесь на это замечание? Я говорю с вами по старой памяти откровенно.
-- Еще бы! Если бы вы со мной заговорили иначе, так я бы поверил, что и в самом деле очень изменился, и вдобавок к худшему. Но теперь я вам так же откровенно отвечу, что вы ошибаетесь. Разумеется, я изменился, нельзя же оставаться восемнадцатилетним в двадцать пять, но я не думаю, чтобы зачерствел, напротив, я уверен, что теперь чувствую глубже, чем прежде. Только стал поменьше чувствителен, романтичен, как говорилось во время оно. Нервы стали покрепче.
-- То-то не слишком ли окрепли? Впрочем, мне это показалось так, а кто ж вас знает. Чужая душа -- потемки. Но мы сами плохие судьи о себе.
-- Напротив, я думаю, что нет лучше суда, -- отвечал Комлев. -- Все взвесишь точно, беспристрастно и побранишь себя, только не исправишься -- точь-в-точь как и после уголовного.
-- Я вам сказала, что мне нельзя с вами спорить: вы сильнее меня. Но поживем -- увидим. Если бы я знала вашу жизнь во все эти года, может, и теперь бы переубедилась.
-- Ну нет, я думаю, не переубедились бы. Сильных ощущений у меня не было.
-- Может быть, вы от них бегали?