Комлев сел, бесцельно смотрел в окно и все думал: что это такое? и наконец было ли тут что-нибудь? и что именно? -- так все это было неолределенно, беспричинно и заметно только по смущению, внутреннему довольству, которое оставило по себе. Он не помнил, долго ли он так оставался, пока не вошла Наташа. Она была в салопе26 и капоре, на лицо была спущена вуаль.
-- Едемте, -- сказала она.
Он взял фуражку и вышел за ней, слуга накинул на него шубу. У подъезда стояли широкие покрытые ковром пошевни27, заложенные одиночкой. Они сели и поехали.
Переехав поперек улицу, они выехали в поле. Подтаявшая и осевшая дорога была ровна. Кучер пустил рысистую лошадь. Мягкий ветерок дул им в лицо. Брызги оттаявшего снега летели по сторонам. Чистый розовенвкий закат догорал прозрачно и ясно. Наташа и Комлев не говорили ни слова, ни о чем не могли думать. Они чувствовали только, что сидят тут, близко один от другого. Жизнь полнее играла в них, мир как будто раздвинулся, грудь дышала шире и требовала воздуха. Наташа откинула вуаль и подставила разгоревшееся лицо навстречу ветру и брызгам.
Они отъехали версты три до перелеска, в который заворачивал проселок. Дорога становилась ухабиста, кучер сдержал лошадь.
-- Что, не видать? -- спросила Наташа.
-- Не видать-с, -- отвечал кучер, приподнимаясь на козлах и заглядывая влеред. -- Не проехали ли они разве на Мокриху? Тут лесом дорога плоха...
-- Воротись, -- сказала Наташа.
Кучер повернул и, проехав несколько сажен, хотел пустить лошадь.
-- Тише, -- сказала Наташа и опустила вуаль.