ОЧЕРК
ПИСЬМО ПЕРВОЕ
От Петербурга до Москвы
В бездомной жизни холостяка, домашний очаг которого удобно помещается в дорожном чемодане, есть наслаждение -- поодичав немного в провинции, приехать в начале зимы в Петербург. Какой милый город Петербург зимою! Как удобна в нем вся хозяйственная, практическая обстановка жизни для человека, которого первое наслаждение -- не иметь забот о домашнем хозяйстве! Как полна в нем спешная жизнь современным интересом! Да и где у нас этот современный интерес, кроме Петербурга? Где у нас эти теплые, еще животрепещущие новости, которых не вычитаешь в газетах, которые завозит в провинции -- простывшие, перевранные -- какой-нибудь заезжий? А опера, театры, маскарады, мокрые от типографского станка газеты, лошади цирка высшей школы, газовое освещение и прочее и прочее.
Да, есть высокое наслаждение прожить зиму в Петербурге, но еще высшее -- уехать из него весною!
Пестрая разнообразными веселостями зима кончилась, прошел и Великий пост1; немногие виртуозы, дававшие концерты, разъехались; снег раскололи и свезли, грязь счистили, двинулась вода в реке и каналах, двинулись барки, нагруженные мебелью для дач; на тротуарах Невского проспекта запестрела сплошная масса разноцветных зонтиков, защищающих личность прогуливающихся от безвредного петербургского солнца; появились дни, в которые можно было рискнуть выйти в холодном пальто,-- наступила весна.
Зимой везде снег и мороз; но весною, когда все в природе встрепенется и закипит жизнью, когда усталая грудь с болезненным наслаждением жаждет свежего, ароматного воздуха, когда кровь бойко бежит в жилах и хочется человеку простора, а какая-то дремотная нега клонит его от рабочего стола, -- в это время тяжело и досадно дышать пылью, слушать немолчный стук экипажей по серой горячей каменной мостовой, видеть кругом сплошные стены домов...
Под влиянием этого тяжелого чувства, к которому присоединялась нетерпеливость больного, боящегося упустить лучшее для пользования время, с первых чисел мая я жил в Петербурге и беспокойно ждал... попутного ветра. Наконец пахнул этот желанный ветер, и я мог выехать.
Но прежде, нежели поведу читателя по той дальней дороге, которую нам придется проехать, считаю нужным оградить себя от замечания, которое впоследствии он может мне сделать. Не имея ни права, ни желания занимать его любопытство своею личностью, я поневоле должен буду говорить иногда о себе -- по той необходимости, что я описываю свою собственную поездку и, к несчастью, не могу вместо себя послать какую-нибудь интересную личность выдуманного мною героя. Говорю "к несчастью", потому что понимаю всю выгоду писателя, рассказывающего чужие похождения: во-первых, я бы постарался сделать моего путешественника таким интересным, что читатель готов был бы следовать за ним хоть на край света; во-вторых, путешествие его было бы полно самых разнообразных приключений, которых, бог даст, со мною никогда не случится; в-третьих, путешествия выдуманных героев производятся на счет издателей и стоят автору нескольких дней труда и нескольких листов белой бумаги. Но, несмотря на все эти выгоды, я все-таки не могу послать вместо себя какого-нибудь героя -- не могу потому, что намерен говорить о том, что вижу, а не о том, что хотел бы видеть; не могу потому, ни на волос не будет мне легче, если заставлю растолстеть от кумыса моего героя; не могу потому наконец, что не хочу, сидя в кабинете, дразнить и раздражать свое воображение одною мыслью о том знакомом пути, о той любимой стороне, которые мне так хочется и так весело будет увидеть.
Итак, я собрался ехать на кумыс, в Оренбургскую губернию, куда меня призывали и расстроенное здоровье, и собственные дела. Оренбургский край нов и разнообразен; путь к нему пересекает пол-России. Много и мы, и иностранцы пишем про заграничные поездки, мало и редко наблюдательным взглядом путешественника смотрим по сторонам собственно наших дорог; поэтому я намерен в этих письмах говорить о своей поездке.