Ну, дѣло, дѣло!
Не гнѣвайся, душа моя,
Ты знаешь,-- непонятна я...
Да что-жъ ты снова поблѣднѣла?
Неправда-ли, сколько тутъ гуманности и состраданія?... Эта старуха, которая могла бы насплетничать и передать все барынѣ, или, по крайней мѣрѣ, наворчать и наговорить сотни глупыхъ совѣтовъ и наставленій, чувствуетъ, что не до того ея бѣдной Танѣ; она сама не знала любви, но она сердцемъ понимаетъ всю законность этого чувства, чуетъ искренность страданія своей питомцы и себя же винитъ въ непонятливости, неумѣвшей угадать съ полслова желанія дѣвушки. Затѣмъ сравнимъ эту няню съ самой Лариной, которая сначала
. . . .писывала кровью
Она въ альбомы нѣжныхъ дѣвъ,
Звала Полиною Прасковью
И говорила на распѣвъ.
Потомъ, выйдя замужъ, и еще по принужденію, стала управлять мужемъ, звать Акулькой прежнюю Алину, ѣздить по работамъ,