Давно, давно ты ждешь меня, и проч.
Подъ вліяніемъ такой-то старухи-няни сложилась Таня, какъ складываются сотни ей подобныхъ дѣвушекъ. Но Богъ вѣсть, подъ вліяніемъ какихъ причинъ явился у Татьяны задатокъ строгаго отношенія къ жизни,-- и вотъ она растетъ дикаркой, не любитъ игръ и женскихъ работъ,-- этихъ кошельковъ и канвовыхъ подушекъ, которыми деревенскія барышни убиваютъ время и награждаютъ кузеновъ. Разумѣется, все это черты отрицательныя. Мы видимъ только, что дѣвочка не мирится съ мелочью и дрязгами, которыми обыкновенно занимались ея сверстницы, но ни ея крѣпостная нянька, ни родительница, которая въ молодости умѣла только рядиться, носить узкій корсетъ и русскій Н, какъ N французскій произносить въ носъ -- не могли наставить ее, дать ея уму болѣе здоровую пищу и дѣятельности -- полезное направленіе. Слѣдовательно отъ деревенской Тани нечего болѣе и требовать; она любитъ читать, но читать ей кромѣ романовъ нечего и она къ нимъ пристращается. Воображеніе играетъ, сердце требуетъ любви, но она не любитъ еще, ей не нравятся ни
Гвоздинъ, хозяинъ превосходный
Владѣлецъ нищихъ мужиковъ...
ни уѣздный франтикъ Пѣтушковъ, ни сорви-голова Буяновъ; она не Софья Фамусова, которая любитъ Молчалина, потому что ей хотѣлось любить, а любить его было всего сподручнѣе; Таня ждетъ "человѣка" и когда этотъ современный человѣкъ является, она вся съ нагорѣвшимъ сердцемъ сразу отдается ему.
Онѣгинъ былъ для своего времени, какъ мы и старались доказать, человѣкъ изъ лучшей дюжины; если прибавить къ этому его свѣтскость, образованность, умѣнье нравиться, то увидимъ, что такой человѣкъ въ деревенской глуши, среди Карликовыхъ, Флиновыхъ и Пѣтушковыхъ,-- былъ феноменомъ и могъ быть избранникомъ любой дѣвушки съ гораздо обширнѣйшимъ, чѣмъ въ деревенской Танѣ, развитіемъ и правомъ на требовательность. И вотъ, деревенская дѣвушка встрѣтивъ поняла и страстно полюбила Онѣгина. Кто не помнитъ этихъ прелестныхъ сценъ томленія отъ любви неопытной застѣнчивой дикарочки, которая не находитъ себѣ мѣста, не знаетъ, что дѣлать, кому вылить свою душу, призываетъ свою старуху-няньку, разспрашиваетъ ее любила ли она и, наконецъ, когда та, замѣтивъ волненіе и тревогу своей питомицы, увѣряетъ ее, что она больна, Татьяна робко признается ей -- "я.... знаешь, няня.... влюблена...." И выговоривъ это, накипѣвшее на душѣ признаніе, не можетъ удержаться, чтобы нѣсколько разъ не повторить: "я влюблена.... я влюблена!.."
И вотъ эта застѣнчивая дикарка, сознавъ свою любовь, не зная что дѣлать съ ней, подъ вліяніемъ искренняго молодаго чувства, рѣшается,-- страшно сказать!-- рѣшается первая признаться въ любви, рѣшается писать Онѣгину. Въ нашъ вѣкъ, когда многія дѣвушки насильно ломятся въ запертыя для нихъ двери университетовъ и служебныхъ мѣстъ, -- рѣдкія и изъ этихъ смѣлыхъ рѣшатся на первое признаніе, да еще такъ прямо, откровенно и письменно; но для того времени это былъ подвигъ и такой необыкновенный подвигъ, что авторъ тщательно старается оправдать его передъ строгими моралистами. Тѣмъ дороже отмѣтить намъ этотъ смѣлый, честный порывъ тогдашней русской, да еще застѣнчивой дѣвушки; много надо было горячаго чувства, искренности, смѣлости и отчасти, прибавимъ, -- романтичности, чтобы рѣшиться на подобный подвигъ; за то мы не знаемъ ничего милѣе и симпатичнѣе этой дѣвушки, когда съ женственной стыдливостью она. совершаетъ его:
Татьяна то вздохнетъ, то охнетъ,
Письмо дрожитъ въ ея рукѣ,
Оплатка розовая сохнетъ