Сибирскій разсказъ.
Русская пословица говоритъ: "рыба ищетъ гдѣ глубже, человѣкъ гдѣ лучше". Это примѣняется и отдѣльно къ человѣку, и къ цѣлымъ народамъ. Надежда найдти лучшее, наставляла переходить пустыни, переплывать океаны, и населила Америку европейскими выходцами. Та же самая причина привлекла у насъ многихъ въ Сибирь.
Лѣтъ шестьдесятъ тому, русскій купецъ Степанъ Григорьевичъ Козицынъ {Всѣ имена лицъ въ этомъ разсказѣ вымышленныя, хотя происшествіе, описываемое въ немъ, основано на истинѣ. Соч. } поселился въ губернскомъ городѣ дальней Сибири и имѣлъ тамъ небольшой ломъ въ два этажа: въ верхнемъ помѣщались хозяева, въ нижнемъ кухня и кладовыя. Семейство Козицына составляли жена, два сына и дочь. Онъ торговалъ самыми простыми товарами на крестьянскую руку и для кочующихъ народовъ. Честностью и ласковымъ обхожденіемъ съ покупателями пріобрѣлъ онъ довѣренность ихъ и составилъ себѣ порядочный капиталъ. Самъ онъ былъ человѣкъ тихій, смирный, и дома казался гостемъ: поутру рано онъ почти первый выходилъ въ гостиный дворъ, возвращался домой н а скоро пообѣдать, и опять спѣшилъ въ свою лавку. Можно сказать, что почти всю жизнь свою проводилъ онъ въ лавкѣ, и даже въ праздники, послѣ обѣда, выходилъ туда. "Привыкъ, такъ и тянетъ!" говаривалъ онъ. Правду сказать, дома ему не слишкомъ было и весело: супруга его, Хавронья Семеновна, была живое изображеніе древней Ксантиппы. Голосъ ея раздавался въ домѣ съ утра до вечера; отъ нея не было житья ни мужу, ни дѣтямъ, не работницѣ, такъ-что наконецъ никто не хотѣлъ жить у Хавроньи Семеновны. Въ Сибири есть, или по-крайней-мѣрѣ былъ обычай брать изъ деревень крестьянскихъ дѣтей, лѣтъ по пятнадцати ила меньше возрастомъ, года на два и на три, для прослуги. Отъ-того, я думаю, произошло тамъ и названіе срочный, то-есть, работникъ. Въ срочные отдаютъ дѣтей своихъ бѣдные крестьяне, получая за нихъ впередъ деньги. Такъ и у Хавроньи Семеновны была взята изъ дальней деревни дѣвочка на три года. Когда ее взяли, ей было тринадцать лѣтъ. Чего не вытерпѣла она, бѣдная, въ три года! Наконецъ Анна (такъ ее звали) доживала послѣдній срочный годъ у Козицыныхъ. Однажды показалось Хавроньѣ Семеновнѣ, что бѣлье худо выполоскано, а главное -- она только-что побранилась съ мужемъ, что было по рѣдкость! Поэтому, говоря ея словами, она такъ поучила бѣдную Анну, что та за другой день не могла встать съ постели. Степанъ Григорьевичъ, по своему обыкновенію, напившись дома чаю, ушелъ съ сыномъ въ лавку; другой сынъ его былъ на ярмаркѣ; дочь уже года два была замужемъ; дома остались одна Хавронья Семеновна и больная Анна. Нечего было дѣлать: хозяйка сама принялась стряпать кушанье. Приготовивъ его, она ушла въ верхнія комнаты пить чай, что обыкновенно повторялось нѣсколько разъ въ день. Тогда въ кухню вошла небольшого роста старушка, въ костюмѣ, какой былъ почти повсемѣстнымъ въ Сибири у простолюдинокъ;-- его составляли юбка, тѣлогрейка, и родъ покрывала, которое надѣвали на голову выходя со двора и называли накидкою. Татарки, кажется, и теперь носятъ такія накидки. По старому обычаю, старуха, помолясь Богу, хотѣла раскланиваться, но видя, что никого нѣтъ въ кухнѣ, отворила дверь въ маленькую комнатку (въ Сибири, комнатку, отгороженную въ кухнѣ, называютъ казёнкою).
-- Здравствуй, Аннушка! Что это? видно занемогла маленько?
-- Да, тётушка Михайловна... тихо отвѣчала ей дѣвушка.
-- Съ чего же это тебѣ досталось? Бишь, ты вся измѣнилась! Оногдысь, какъ я была у васъ, ты была здоровешенька: помнишь, какъ мы вмѣстѣ мыли да убирали въ погребѣ?.. Ужь не опять ли Хавронья Семеновна наложила свои руки? Житье-то у нея -- не приведи Богъ злодѣю! Мое дѣло пригожее: меня бить не станетъ.
-- Можетъ-быть, я и прозябла: студено было! Полоскала бѣлье; Хавроньѣ Семеновнѣ показалось худо выполоскала, а кажись, не въ первый разъ!..
-- Что у тебя болотъ, дитятко?
-- Грудь и бока такъ и ломитъ... не могу вздохнуть...
-- Эва втора! Пойду въ верхъ; попрошу у нея, нѣтъ ли нашатырьку. Вытерла бы тебя имъ съ виномъ, да на печку уложила бы; можетъ, легче будетъ.