-- Боюсь, Михайловна: она браниться будетъ.
Старуха пошла въ верхъ. Помолясь Богу, она поклонилась хозяйкѣ.
-- Здравствуй, Михайловна! садись, такъ гостья будешь. Выпей чайку, Я тебя ужь поминала: хоть бы Михайловна пришла, да побыла у меня! Дѣвка-то у меня занемогла. Нѣжны больно! Ходила она на рѣку; выполоскала бѣлье худо, а я и побила ее... Она ужь и разнемоглась! Кто ее знаетъ; можетъ, прикинулась. Нечего дѣлать, пошла сама стряпать, да вотъ теперь только на мѣсто сѣла. Чаемъ только и живу.
-- Да что жь вамъ, матушка Хавронья Семеновна, морить себя! Не наше горе: испилъ бы чайку, да взять-го негдѣ. Купишь на засыпку, да и не знаешь, какъ раздѣлить. А, кажись, въ-самомъ-дѣлѣ Анна-то шибко занемогла. Нѣтъ ли у васъ нашатырю? Я ее вытру имъ съ виномъ, да на печь положу; можетъ, ей лучше будетъ; а сама поживу у вашей милости. Сами знаете: дома у меня плакать некому -- дѣтей нѣтъ.
Напившись чаю, старухи разошлись: Михайловна въ кухню, а Хавронья Семеновна пошла съ ключами по амбарамъ и погребамъ.
Старуха Михайловна была вдова, солдатка, лѣтъ пятидесяти. Покуда она была молола, жила въ кухаркахъ въ разныхъ домахъ; но теперь она жила на квартирѣ, у старушки вдовы-дьяконицы, съ которою онѣ были давно знакомы. Михайловна ходила работать временно въ богатые домы. Гдѣ бывала имянины, свадьба, поминки, она казалась необходимою. Особливо осенью, когда рубили капусту, она переходила изъ дому въ домъ. Ее любили за ея услужливость и вѣрность, а больше за то, что она, какъ говорится, не выносила сору за порогъ. Она разочла, что ей лучше приходить на время, чѣмъ жить постоянно на одномъ мѣстѣ. "Что мнѣ?" говорила она своей хозяйкѣ Дарьѣ Петровнѣ (такъ звали дьяконицу): "прійду гостьей, поработаю; напоятъ, накормятъ, и на дорогу надѣлятъ. Да вотъ бѣда: днемъ работаешь, а вечеромъ привяжутся: -- Михайловна, скажи сказочку! Нечего дѣлать, всѣмъ надо угодить: хозяевамъ, дѣтямъ, прислугѣ. Зато, куда ни прійду, вездѣ рады. А, ты сама знаешь, не стану хозяевамъ на людей наговаривать, да и прислугу не стану сбивать. Слава те Богу! живу; а умру -- похоронить есть копеечка. Добрые люди помянутъ".
Между-тѣмъ, Степанъ Григорьевичъ съ сыномъ пришелъ изъ гостинаго двора домой обѣлять. Столъ былъ уже накрытъ, кушанье подавать стала Михайловна. Сотворивъ передобѣденную молитву, Степанъ Григорьевичъ спросилъ садясь за столъ:-- А гдѣ же Анна?
-- Лежитъ! отвѣчала небрежно Хавронья Семеновна.-- Кто ее знаетъ, занемогла, что ли.
-- Дива нѣтъ, сказалъ Степанъ Григорьевичъ.-- Вѣдь ея годы, можно почесть, дѣтскіе. Да, правду сказать, тяжело ей, а еще больше достается отъ тебя, Хавронья Семеновна! Сердись, какъ хочешь, а правду скажу: отъ тебя нечего добраго ждать? Вѣкъ живу съ тобою и вѣкъ маюсь.
-- А кабы я знала впередъ жизнь свою съ тобою, меня и связавши не повезли бы къ вѣнцу!.. Забылъ, на чьи денежки разжился, да и хорохоришься! Не шутка,-- три тысячи, да сколько добраго у меня было!