-- Молись Богу, Алеша, да ложись спать; довольно побѣгалъ и намаялся ты сегодня. Боже мой! прибавила она, какъ-бы говоря сама съ собою: -- два часа продолжается громъ и молнія: а дождя нѣтъ! Помилуй насъ, Господи!
Слова ея слились съ молитвою сына, который громко началъ молиться. Въ это мгновеніе ужасный порывъ вѣтра вдругъ растворилъ окно въ комнатѣ, гдѣ были они, и раздавшійся громъ оглушилъ Алексѣя... Онъ видѣлъ только, что огненная полоса извелась по комнатѣ и какъ-бы наполнила ее огнемъ... Занавѣсъ у кровати вспыхнулъ...
Встревоженная послѣднимъ ударомъ и какимъ-то необычайнымъ звукомъ въ спальнѣ, Маша вбѣжала туда; Наталья Степановна лежала на полу, внизъ лицомъ,-- комната была наполнена смрадомъ и дымомъ. Испуганная дѣвушка схватила Алексѣя и выбѣжала съ нимъ изъ дома, какъ полоумная, съ крикомъ о воплемъ... Не прошло двухъ минутъ, какъ весь домъ былъ уже въ пламени.
Покуда сбѣгались со всѣхъ сторонъ люди на пожаръ, старый домъ Пшеничкина былъ уже неприступенъ, и пламя распространилось на новый, только-что отдѣланный домъ его. Между-тѣмъ, несчастный хозяинъ, выбѣжавъ отъ Сѣнотрусова, встрѣтилъ ѣхавшаго за нимъ на маленькихъ дрожкахъ кучера, и еще не зная гдѣ пожаръ, велѣлъ гнать скорѣе къ своему дому. Когда онъ увидѣлъ объятые пламенемъ оба дома свои, то застоналъ и спрыгнулъ бы съ дрожекъ на всемъ лету ихъ, еслибъ могъ. Наконецъ дрожки остановились въ суматохѣ, посреди толпы собравшагося народа, и первыя слова Пшеничкина были: "Гдѣ жена? гдѣ сынъ?.."
-- Алексѣй Дмитричь въ сосѣднемъ домѣ, а Натальи Степановны нигдѣ не отъищутъ... отвѣчалъ кто-то.
-- Она тамъ! закричалъ Пшеничкинъ, протягивая обѣ руки къ пламенѣвшимъ домамъ, и бросился туда. Его удержали. Нѣсколько разъ порывался онъ туда же и, конечно, погибъ бы въ пламени, еслибъ его, наконецъ, не увели, насильно, въ тотъ же сосѣдній домъ, гдѣ былъ сынъ его. Всѣ усилія усердныхъ, хотя, можетъ-быть, и не искусныхъ гасителей пожара, были тщетны: не только оба дома, но и службы при нихъ сгорѣли до основанія, такъ что даже ничего не могли спасти отъ свирѣпости пламени. Всего удивительнѣе казалось, что ни одинъ сосѣдній домъ даже не загорался, какъ-будто огонь небесный сошелъ нарочно поразить одного Пшеничкина. Правда, что распространенію пожара могъ помѣшать начавшійся вскорѣ ливень... Вся ночь прошла для несчастнаго Дмитрія Васильевича въ тяжкихъ душевныхъ мученіяхъ, и къ утру онъ увидѣлъ на мѣстѣ своихъ домовъ груды пепла и кое-гдѣ дымившіяся головни. Сгорѣло все! Тамъ, гдѣ еще за нѣсколько часовъ обитали добрые и по своему счастливые люди, были только слѣды разрушенія, гибели, и несчастный мужъ отъискивалъ пепелъ жены своей!...
Неизвѣстно, была ли поражена молніею или только лежала въ обморокѣ Наталья Степановна, когда вбѣгала къ ней Маша выхватила изъ комнаты оцѣпенѣвшаго Алексѣя; но она сгорѣла въ дымѣ и на другой день, посреди разваливъ и пепла, нашли только обгорѣвшіе останки тѣла ея. Кромѣ того сгорѣла вся домашняя утварь, рухлядь, все, что было въ домѣ; сгорѣли и тридцать-пять тысячь наличныхъ денегъ, приготовленные Пшеничкинымъ для Сѣнотрусова. Такимъ образомъ, въ нѣсколько часовъ онъ не только потерялъ любимую жену и былъ внезапно пораженъ тяжкимъ бѣдствіемъ, но и разстроился во всѣхъ дѣлахъ и разсчетахъ своихъ. Съ нѣмымъ отчаяніемъ увидѣлъ онъ на другое день, рано, пришедшихъ къ нему Козицына и Хавронью Семеновну. Горесть старина-тестя его выражалась только измѣненіемъ въ лицѣ и блиставшими на глазахъ слезами. Напротивъ, Хавронья Семеновна кричала и ревѣла какъ съумасшедшая, била себя въ грудь, рвала послѣдніе волосы на головѣ, и громко, во всеуслышаніе восклицала: "За мои тяжкіе грѣхи Богъ наказалъ меня въ миломъ дѣтищѣ! За меня гибнетъ добрый человѣкъ! Я сдѣлала сиротой внука! Я погубила всѣхъ! кого обидѣла, кого огорчила она, моя милая голубушка!"
Насилу уговорили ее ѣхать домой, куда перевезли также и Пшеничкина съ сыномъ. За нимъ поперемѣнно присматривали родственники, боясь, что онъ лишитъ себя жизни: таково повѣрье всѣхъ, которые думаютъ, что человѣкъ въ несчастіи можетъ убить себя, не разсуждая, что несчастіе пречистой душѣ не ведетъ къ тому, а еще больше очищаетъ и укрѣпляетъ человѣка.
На другой же день страшнаго происшествія были и похороны. Обгорѣлые останки Натальи Степановны были положены въ небольшой гробъ, какіе дѣлаются для двухъ лѣтнихъ умершихъ. Ихъ накрыли кисеей, и на нее положили крестъ и отпускной листъ.
Пшеничкинъ не могъ болѣе продолжать своихъ торговыхъ дѣлъ, во-первыхъ, потому-что не могъ образумиться отъ поразившаго душу его удара и впалъ въ меланхолію, во-вторыхъ, потому-что, хотя онъ имѣлъ порядочное состояніе, но вдругъ потерявъ тридцать-пять тысячъ денегъ, и домъ со всѣмъ хозяйственнымъ устройствомъ, онъ долженъ былъ сокращать и даже вовсе перемѣнить образъ своихъ дѣлъ, къ чему сдѣлался рѣшительно неспособенъ. Едва достало у него силъ разсчитаться со всѣми, съ кѣмъ онъ былъ въ сношеніяхъ, заплатить свои долги, и за тѣмъ выручить изъ бывшихъ у него товаровъ нѣкоторую сумму денегъ. Надобно отдать въ этомъ случаѣ справедливость людямъ, что всѣ старались облегчить его въ окончаніи дѣлъ и даже помогали ему, безъ чего онъ, конечно разорился бы въ корень. Такъ окончивъ дѣла свои, онъ поручилъ сына братьямъ жены своей, а самъ отправился въ дальній путь, въ Россію, говоря, что ѣдетъ въ Кіевъ и другія мѣста, для богомолья. Послѣ быль слухъ, что онъ странствовалъ въ Палестинѣ, и провелъ остальную жизнь свою въ одномъ изъ монастырей Леонской-Горы. Старики, родители Натальи Степановны, жили еще нѣсколько лѣтъ послѣ смерти своей дочери. Козицынъ отдалъ свою лавку дѣтямъ, а самъ почти безвыходно жилъ въ монастырѣ, хотя и не постригался въ монахи. Хавронья Семеновна почти ослѣпла отъ слезъ, во каждый день молилась въ церкви.