Однажды, лѣтомъ, въ праздничный день, Хавронья Семеновна пришла къ своей дочери отъ поздней обѣдни и помолившись передъ иконами, весело сказала:
-- Здравствуйте, дѣтушки! Богъ милости прислалъ вамъ (извѣстное выраженіе при входѣ въ домъ послѣ обѣдни). Ну, всѣ ли вы здоровы?
-- Благодарствуйте, матушка, слава Богу, всѣ благополучны, отвѣчалъ ей зять.-- А какую Господь благодать посылаетъ: какая погода-то преузорчатая! Я вотъ зову Наташу погулять за городомъ, на чистомъ воздухѣ. Кажется, ужь лучшаго дня и не выберешь!
-- Съ Богомъ, Дмитрій Васильичъ! Когда же и погулять какъ не лѣтомъ,-- еще зимой насидимся въ горницѣ.
-- Я не знаю, мнѣ сегодня что-то такъ скучно, такъ тоскливо! примолвила дочь ея.-- Праздникъ, а мнѣ плакать хочется.
-- Что ты, Господь съ тобой, возразила Хавронья Семеновна.-- О чемъ тебѣ тосковать? Вели-ка подать чайку да приготовляйся за городъ: тамъ лучше разгуляешься.
-- Я видѣла сонъ, да такой чудный, что и сказать не умѣю. Вижу, будто всѣ мы гуляемъ въ саду; я скоро отстала отъ всѣхъ, и никакъ не найду выхода изъ саду. Вхожу въ бесѣдку, сижу тамъ, и за рѣшеткой сада вижу домъ, точно какъ нашъ. Вдругъ ворога отворились, вышли изъ нихъ священники съ причтомъ, а за ними вынесли на носилкахъ не большой гробъ, и вы, матушка, Дмитрій Васильевичъ, и всѣ наши родные идутъ позади въ траурѣ и плачутъ. Я подошла къ рѣшеткѣ сада, подозвала какую-то женщину, спросила, кого хоронятъ, а она сказала мое имя и фамилію. Я и подумала: какъ же это? я жива, а меня хоронятъ! Потомъ, солнце сдѣлалось такое большое, что отъ него все небо какъ будто загорѣлось; оно начало жечь меня такъ, что я проснулась. Охъ, какъ было мнѣ страшно! и теперь съ ума не идетъ этотъ сонъ...
-- Что ты, Христосъ съ тобой, Наташенька! проговорила Хавронья Семеновна. Куда ночь, туда и сонъ! Страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ! Страшно море, да Богъ переноситъ. Поѣзжайте-ко, поѣзжайте съ Богомъ да разгуляйтесь.
Стараясь всячески успокоить свою дочь, и допивая четвертую чашку чая, Хавронья Семеновна сказала въ заключеніе:
-- Однако мнѣ и домой пора. Вѣдь наши всѣ уѣхали за ягодами на ночеву; Степанъ Григорьевичъ въ лавкѣ, а дома у меня одна Михайловна. Прощайте, дѣти!