С семи часов началась стрельба на Шлиссельбургской заставе. Тогда демонстранты вооружились чем попало -- ножами, топорами, камнями. Они даже хотели поставить своих детей во главе шествия. Женщины перерезывали ножами постромки у лошадей. Рабочие пели Марсельезу. Первые выстрелы не испугали толпу. Она не отступала, а, напротив, все росла. Шлиссельбуржцы наверное опрокинут войска, заграждающие им дорогу, и в течение дня дойдут до центральной части города вплоть до Адмиралтейства и Зимнего Дворца. Рассказчик прибавляет, что рабочие очень возбуждены, просят помощи, требуют оружия.
Вбегает другой очевидец. Он рассказывает, что две пушки двигаются по Литейному, совсем близко; их везут или к Зимнему Дворцу или к Выборгскому мосту, за которым сосредоточено до 40000 рабочих.
В зале царит шумное волнение; все знают, что в этот момент повсюду происходит бойня, и ничего нельзя сделать, и ничего не могут решить. Но в предложениях нет недостатка. Непрерывный поток речей; некоторые из них весьма агрессивны. Иные ораторы очень взволнованы. Один взбирается на стол и, топая ногою, выбрасывая вперед руки нервным жестом, кричит прерывающимся голосом, что рассуждать нечего. Нужно идти бороться и умереть вместе с народом. Ему удается увлечь за собой девять присутствующих. После него речи продолжаются. В зале немало женщин. Мужчин около пятидесяти. Они понимают, насколько их помощь слаба, или думают, что в этот момент поставлены на карту не их интересы. На путях из предместий в город находятся рабочие, идущие навстречу смерти ради рабочего дела; происходит общенародное восстание, усмиряемое ружейными выстрелами. Причем тут либералы?
Конституционное движение прошлого декабря осталось далеко позади. И либералы беспокоятся. Они не были подготовлены к этой борьбе, ставшей громадной с первого же момента. Она их так поразила, что они не знают, на что решиться. Одни оратор говорит, что Гапон просит оружия для рабочих; самому ему хочется иметь револьвер. Не могут прийти ни к какому общему решению; вооружить рабочих или нет -- предоставляется инициативе отдельных групп. Наконец, постановляют снова собраться в 2 часа в большой зале Публичной библиотеки.
Я иду туда по Невскому, запруженному народом. Слышен громкий говор, крики. Толпа громко говорит. Это производит сильное впечатление на того, кто знает обычное молчание улицы в России. Проезжают отряды казаков и уланов. Демонстранты уже проникли в город. Здесь, в библиотеке, выходящей на Невский, мы в самом центре событий. Мы проникаем в огромную читальную залу библиотеки, которая по воскресеньям остается открытой до трех часов. Сторожа ничего не могут поделать: они не получили никакого приказания, да их и слишком мало.
Те же сцены, что и на утреннем собрании. Слушают ораторов, которые, взобравшись на столы, передают волнующие новости. Это эмиссары, ходившие за сведениями; на этот раз они возвращаются не из предместий. Стреляют в двух шагах от нас на Казанской площади. В этот же момент немного далее, на набережной, соседней с Зимним Дворцом, на Певческом мосту, начинается страшная пальба, давшая в результате, как говорят, 27 убитых и 150 раненых.
Горький здесь. Он тоже взбирается на стол. Высокий, тонкий, очень бледный, склонив немного голову и оперев подбородок на левую руку, он произносит несколько слов глухим голосом.
В зале какая-то женщина, пришедшая в библиотеку заниматься, бешено кричит присутствующим: "Бунтовщики!" -- С ней хотят расправиться. Поднимается неописуемый беспорядок. В глубине залы с громадного портрета царь созерцает эту сцену революционного клуба.
В соседней небольшой зале продолжают сбор денег в пользу раненых, начатый сегодня утром. Бросают деньги прямо на стол, в беспорядке. Целая куча золотых монет. Дальше монеты в рубль, бумажки в 3, в 25, даже в 100 рублей. Мне известны люди, которым нечем будет заплатить за квартиру после пожертвования, но они не колеблются...
Полиция не вмешивается. Только в три часа, когда закрывают библиотеку, появляется городовой -- слишком поздно.