-- Как вы, деревянный народ, разважничались, -- сказал ключ. -- И ты, дружище шкаф, туда же! Хоть мы с тобой и давно дружны, но дружба дружбой, а служба службой. Без меня, без ключа, согласись, и ты бы мало значил: и пыль, и моль, и вор бы забрались. Я мал да удал -- и не из дерева вырезан, а из железа выкован. Дерево-то и хрупко, н ломко, и горит, и гниет, а железо и тягуче, и гибко, и прочно. Нас, братьев-металлов, много -- не перечесть. Золото да серебро из всех нас знатнее, но железо всего нужнее, везде пригодится.
-- И мы ведь железные, и мы тоже! -- крикнули сверху вбитые в стену гвозди.
-- И вы, братцы, -- сказал ключ. -- Неказисты вы, правда: один стержень да головка. А сколько ведь на шею вам навесишь! Но почтеннее всех нас все-таки матушка-кровать: она от трудов и забот покоит. Эй, матушка! Не рассажете ли про наше железное житье-бытъе?
Ваня с испугу чуть не свалился с кроватки: кроватка под ним вдруг заходила и внятно заскрипела:
-- Ох, детки мои! -- скрипела кроватка. -- Род наш железный не от мира сего. Родина наша не здесь, над землею, а глубоко в земле, в горах. Лежали мы там долго -- сотни, тысячи лет, лежали безобразной каменной грудой, рудою, и была вокруг нас вечная ночь, вечная тишь. Редко-редко когда пробьется к нам сверху дождевая вода, прожурчит что-то -- не разберешь даже что, -- да и вон поскорей. Но люди добрались, докопались до нас! Растолкали руду, потом засыпали в большую доменную печь вперемешку с углем: руды да угля, опять руды и опять угля. А снизу-то огня подложили, да давай мехами поддувать. Не в огонь мы попали -- в полымя! Расплавилась руда, как сахар на свечке, стекла вниз, в яму. А там сбоку дыра. Раскрыли дыру, выпустили железную грязную рулу, шлак, а на дне-то что осталось? Остался чистый тяжелый металл -- железо. С виду и человек иной грязен и непригляден, а внутри у него все же есть чистый металл -- доброе сердце. Ну, раз мы железом стали, из нас можно было выковать что угодно. Выковали и кровать, и ключ, и гвозди: выковали сотню разных полезных вещей. И если люди теперь хотят похвалить кого из своих за его крепкое здоровье, за его твердый нрав, то говорит: "О, это железная натура! Это железный человек!"
IV.
А теперь-то кто из угла отвечает кроватке? И пыхтит, и сопит... Печка, да, старуха-печка!
-- А меня-то, сударыня, что же забыли? -- говорила она. -- Хоть и не родная вам тетка, а все, чай, двоюродная. Снаружи-то тоже совсем железная, а внутри только из кирпичей сложена; но кирпич-то, правду сказать, разве не земляной же природы, как и вы? Из песку да глины смешаны да спечены, как пироги из теста. Да и как зарумянились-то! Совсем докрасна. Теперь их ничем не проймешь: глотаю же я вот каждый день сколько огня, всю кирпичную внутренность, кажись, должно бы прожечь, а ничего-таки и знать не знаю. Только согреешься изрядно да дымом в трубу отдуваешься. А люди-то меня как любят: чуть с холода -- все ко мне да ко мне, погреться около меня! Без тепла моего им и жизнь бы не в жизнь.
-- Тепло теплом, -- сказала стоявшая у печки на табуретке умывальная чашка, -- но для здоровья им нужно и тело свое в чистоте держать. А эту деликатную службу мы вот с братцем-кувшином .справляем. Сами ведь деликатной породы: хоть тоже из глины, да из тончайшей -- фаянсовой.
-- А знаешь ли еще, сестрица, как мы с тобой на свет родились? -- спросил кувшин.