-- Где? В печатне, в типографии. А кто? Наборщики. Набрали оловянных выпуклых букв -- литер в слова, смазали сверху краской и отпечатали на бумагу.
-- А кто же рассказы-то выдумал? Они же, наборщики?
-- Нет, это не их ума дело: на то есть свои люди -- писатели. Писатель все видит и все слышит, да потом пером и опишет. И вас всех, господа, сколько вас тут ни есть, опишет; а наборщики наберут вас в слова и отпечатают в книжку; смотрите же, глупостей не говорить.
-- Вот еще! И глупостей даже не говорить! -- закричали голоса со всех сторон. -- Точно мы ничего уже не значим! Точно горя и бед всяких не натерпелись! За что же это, за что?..
И кругом поднялся такой гвалт, такой гам, что хоть уши заткни.
VI.
Между тем стало рассветать, и в комнату из-за шторы блеснул первый луч солнца. В клетке над окошком висела Ванина канарейка. Она вдруг встрепенулась и запела, -- запела так весело и звонко, что шум в комнате разом затих.
Что же пела она? -- А вот что:
-- Не шумите! Не тужите! Что было, то сплыло; что сплыло -- забыто, слезами вон смыто. Взошло солнце, пригрело и душу, и тело, -- наслаждайтесь! Упивайтесь! Сами смело за дело. Хоть бы век понемножку так прожить -- и слава Богу!
За занавеской спала Ванина няня, и она от пения канарейки проснулась, выглянула к Ване.