-- Одеколоном, верно? -- сказал графин.
-- Как бы не так! Хлорною водой, сударь мой. Пахнет она, правда, вовсе не духами -- расчихаешься, раскашляешься; зато очистит, убелит как снег.
-- А дальше что же было?
-- Дальше -- пустяки, прогулка одна. Поумывшись, убелившись, вытекли мы кашицею из крана на проволочную сетку. А сетка на колесах, идет себе вперед да вперед, да трясется еще при этом с боку на бок. Вода-то из кашицы и сбегает сквозь сетку, а там остается одна густая бумажная масса. Навстречу тут два валика. Проходит масса меж валиков и выходит из-под них уже не массою -- настоящею плотною бумагой. Только сыровата еще она. И идет она все дальше, идет по мягкому войлоку. Опять навстречу ей два валика, не холодных уже, а нагретых. Продирается она опять меж них и вылезает оттуда уже совсем сухою. Скоро сказка сказывается, да скорее дело делается: только что жидкою кашицею были, глядь -- и бумагою стали.
-- Да ведь вы, обои, не простая же бумага, -- сказал графин, -- а все в узорах? Грунт -- серый, а по нему все цветочки да цветочки, листики да листики.
-- А это уже нас на обойной фабрике разрисовали, -- отвечали обои. -- Сперва навели кистью серую краску для грунта, потом взяли деревянную форму с вырезанными цветочками, обмакнули в малиновую краску, подавили на бумагу -- вышли цветочки; взяли другую форму с вырезанными листочками, обмакнули в зеленую краску, опять надавили -- вышли листики. Узор хоть и простенький, а миленький. Не правда ли? Никому тут на глаза не лезем, а в комнате от нас все же веселее и уютнее. Пользу приносим, а сами ни гу-гу.
-- Полчаса слышим, как-вы ни гу-гу, -- раздался тут с нижней полки насмешливый голос, и Ваня сейчас догадался, что это говорит его любимая книжка, в которой такие хорошенькие истории -- смешные до слез и грустные до слез. -- Мы, книжки, тут все тоже из бумаги, тоже с узорами, но с какими!
-- Хорошие узоры! -- сказали обои, -- черные только крючки какие-то, буквы, что ли...
-- А из букв-то этих что составляется? Слова! А из слов? Целые рассказы. Послушать -- уши развесишь. И мы тоже живем другую жизнь. Но первая жизнь наша, тряпичная, была только для тела: одевали, грели, а теперешняя, бумажная, для души: и ум расшевелим, и сердце развеселим.
-- Да где же и кто вас так распечатал?