— Нет, уж скорее я по-христиански поделюсь с бедным, чем стану лакомиться, когда он голодает.
— Что говорить! Да надо ж и о себе подумать, да и не обманывать меня, старика: когда другие пансионеры кушают свои лакомства и я тебя спрашиваю: «Что же ты своих не ешь?» — ты в ответ мне, что съел уже, мол. Нехорошо, батечку, ой нехорошо!
— И все это ты так и выложил маменьке?
— Так и выложил, знамое дело, чтоб маленько хоть тебя приструнила.
— Нехорошо, батечку, ой нехорошо!
— Ну да, передразнивай старика! Зато я маменьке прямо так и говорю: «Не давайте ему вперед денег, — все равно пропадут задаром».
— Ай да дядька, нечего сказать! Ну, что, коли маменька тебя в самом деле послушает?
— Послушает ли? — вздохнул дядька. — Молод был — конем был, стар стал — одёр стал. Никто уже не слушает, никому не нужен…
— Ну, мне-то, старина, еще нужен, не горюй; давай-ка живей одеваться.
Недолго погодя, вся семья Гоголей сидела в столовой за обеденным столом. Марья Ивановна накладывала своему дорогому первенцу всякого кушанья: и борща, и молодых цыплят, и вареников полную порцию по два раза, упрашивая, уговаривая: