Мадамъ -- въ амбицію:
-- Herrjemine! Да какъ вы, сударь, смѣете подозрѣвать меня, честную нѣмку, вдову королевскаго прусскаго чиновника...
-- Самихъ васъ, мадамъ, я и не подозрѣваю. Но у васъ есть сынъ-подростокъ...
-- Чтобы мой Карльхенъ былъ воромъ! Вы, сударь, забываете, что вы не у себя въ Россіи, а въ Пруссіи, въ Берлинѣ...
-- Точно въ Берлинѣ у васъ всѣ люди -- ангелы? Для чего же у васъ существуютъ полиція и тюрьмы? Допустимъ даже, что вашъ Карльхенъ тутъ ни при чемъ; такъ кто-нибудь все же былъ у меня въ комодѣ. Надо это разслѣдовать.
-- Ну, и разслѣдуйте, жалуйтесь въ полицію! Вотъ ужъ никогда мнѣ и во снѣ не снилось, что придется возиться съ полиціей! Herrgottsdonnerwetterl
Дѣлать нечего, подалъ онъ заявленіе въ полицію; произвела та формальное дознаніе. Но прямыхъ уликъ, у потерпѣвшаго не имѣлось: не могъ онъ даже опредѣлить, сколько именно денегъ у него было въ бумажникѣ до пропажи. Такъ слѣдствіе ни къ чему и не привело, кромѣ размолвки съ хозяйкой.
А уплатить профессору Шлемму за "privatissimum" все-таки нужно, пока есть еще деньги. И поплелся онъ, скрѣпи сердце, къ профессору съ понуренной головой, какъ приговоренный къ голодной смерти.
Вдругъ кто-то его останавливаетъ:
-- Ба! Кого я вижу? Пироговъ!