-- Полно, Сокольскій!-- перебилъ насмѣшника Рѣдкинъ.-- У каждаго изъ насъ есть въ глубинѣ сердца завѣтный уголокъ, куда непрошенно никого не впускаютъ. Будемъ наслаждаться настоящимъ; почемъ знать скоро ли еще выдадутся у насъ такія свѣтлыя минуты? Мы на перепутьѣ: въ прошломъ все тяжелое, печальное какъ-то забылось; помнится одно пріятное, хорошее.
Ни Сокольскій, ни Пироговъ уже не возражали. Всѣ трое предались опять своимъ мечтаніямъ о беззаботныхъ, безвозвратныхъ школьныхъ годахъ и о предстоящей каждому изъ нихъ сознательной академической работѣ.
Между тѣмъ короткая лѣтняя ночь приходила уже къ концу; луна поблѣднѣла, востокъ заалѣлъ.
-- Заря, господа!-- встрепенулся Рѣдкинъ.-- Э! да ты, Пироговъ, поди, носомъ окуней уже ловишь?
-- Нѣтъ, я только такъ... какъ будто задремалъ...
-- Дремать намъ теперь, дружище, не приходится: загорается заря новой для насъ жизни...
-- Только холодна она, чортъ побери, эта новая жизнь, бррр!-- замѣтилъ Сокольскій, поводя плечами.
-- На зарѣ, дружище, всегда свѣжѣе; но такая свѣжесть бодритъ.
-- Какъ кого! У меня теперь одно на умѣ -- накрыться ватнымъ одѣяломъ и свернуться калачикомъ. Эй, ты, чухна! поворачивай назадъ!