-- Сразу не оправишься, Степан Маркыч, -- сказал Курбский. -- Ведь чего ей намедни натерпеться пришлось! Никогда не прощу я себе...
-- А я-то из-за нее мало, что ль, страху натерпелся? -- подхватил Степан Маркович. -- Ведь я, как никак, должен за нее Богу ответ дать. Как запропала она тогда ввечеру, я туда-сюда: где моя девонька? А она, поди-ко-сь, какое коленце выкинула: к врагам ушла! И откуда ты, матушка, такой смелости набралась? А я из-за тебя всю ночь, почитай, в сокрушении сердечном глаз не сомкнул.
-- Прости уж, дяденька, -- извинилась Маруся. -- Но одной мне темной ночью возвращаться оттуда совсем неспособно было; дали бы мне провожатого из поляков, а тот подглядел бы наш потайной ход. На хуторе же у гетмана пан Бучинский мне до утра свою собственную горницу в верхнем жилье уступил.
-- Знаю, родная моя, знаю; спасибо ему за то: обязательный парень, что говорить. Да в те поры-то мне невдомек. Зовут меня, это, поутру на замковую стену: "сам Басманов, мол, требует!" Никола многомилостивый! Что ему от меня? Бегу; у самого поджилки трясутся. Глядь: на стене Басманов со стрельцами, а внизу, под стеной, моя Машенька с этим секретаришком Бучинским, оба платками машут. Что за притча такая?
-- Правду сказать, Степан Маркыч, -- заметил Курбский, -- не надеялся я, что тебе удастся так скоро получить от Басманова открытый лист до Москвы.
-- А спроси-ка, милый человек: почему?
-- Почему?
Биркин опасливо огляделся на хозяйку, возившуюся до тех пор за своей стойкой. Но та скрылась между тем в кухню, и он продолжал, на всякий случай все-таки понизив голос:
-- Теперичи уже не для чего таить от тебя. Скажу, так и быть, твоя милость везет царю Борису Федорычу грамотку от своего царевича; ну, а мы везем ему свою от Басманова... Однако, кой прах! Когда ж они подадут нам жаркое? Пойти самому на кухню.
Как только он вышел вон, Курбский обратился к Марусе: