-- Ну, Марья Гордеевна, здесь нам и проститься. Молодая девушка, изо дня в день ожидавшая этой решительной минуты, тем не менее изменилась в лице.
-- Как! Уже? -- пролепетала она, и на ресницах ее выступили слезы.
-- Что делать! Чем скорее, тем лучше, коли уж тому быть. Отсюда поворот к Мосальским; а сама же ты пожелала, чтобы я примирился с этой...
-- Постылой женой твоей? Да, да... Хоть и повенчан ты с нею против твоей воли, а все же ты муж ей перед людьми и перед Богом... Ч-ш-ш: дядя!
Когда Биркин узнал тут о намерении Курбского, по порученью будто бы царевича, завернуть на день, на два к князю Рубцу-Мосальскому, то выразил даже удовольствие.
-- Поспеем хошь к приезду твоему все в доме приубрать, приготовить.
-- Да ведь ты, Степан Маркыч, не имеешь еще в Москве своего собственного дома? -- сказал Курбский.
-- А на что же у меня там старший брат, Иван Маркыч? У него как для меня с Машенькой, так и для тебя найдется всегда теплый уголок.
-- Но я-то Ивану Маркычу совсем чужой.
-- Вот на! Такой же, я чай, племянничек, как и мне. Коли ты не остановишься у брата Ивана, то его просто до смерти изобидишь. Да и супружницу его, Платониду Кузьминишну. Такая она у него, я тебе скажу, добрая душа, хлебосолка... Ни, ни, ни! И думать не моги! -- остановил Степан Маркович Курбского, собиравшегося еще что-то возразить. -- Смотри только, не заживайся у Мосальского.