-- Уж очень много Биркинские люди наболтали мне про этих медвежат, -- поспешил он оправдаться, -- а я не чаял, что ты так скоро возвратишься из дворца... Не погневись, княже! Сейчас лечу домой...
-- Ладно, -- сказал Курбский. -- Раз ты уже здесь, так оставайся.
Притихшая было кругом толпа, видя такое благодушие молодого князя, пришла опять в движение и принялась кидать в яму кусочки хлеба. На дне ямы копошилось четверо медвежат. Стоя на задних лапах, с поднятой кверху мордой, каждый из них норовил поймать добычу налету. Но это редко кому из них удавалось: остальные трое отмахивали лапой кусок перед самым носом у счастливца, и тогда все четверо, сердито ворча, валились кубарями друг на друга, -- к немалому, конечно, удовольствию зрителей, разражавшихся всякий раз дружным хохотом.
Особенно забавлялась этим одна толстуха, судя по холеному лицу -- кровь с молоком, и по беличьей шубке -- из купчих. В руках у нее был целый каравай ситного хлеба, от которого она отламывала для медвежат кусочек за кусочком.
-- Да полно тебе, тетка, зря бросать-то! -- укорил ее сосед, тщедушный мужичонка в рваном тулупе. -- Дай взлезть которому-либо на колесо; ну, тогда и корми на здоровье: заработал.
Разумел же он колесо, утвержденное на вершине древесного ствола с обрубками ветвей, возвышавшегося из середины ямы до самых перил.
-- Так вот для тебя, вохляка, и полезут! -- окрысилась купчиха.
-- Для меня-то и полезут: старые знакомые.
-- Поздравляю! Где ж вы познакомились?
-- В берлоге.