-- Есть у нас один такой медвежатник, Вавилой звать, самого черта, поди, не испугается. Взял он, это, из костра головню -- только искры сыплются -- и полез к ней ползком в гости, в самую берлогу.
-- Вот бесстрашный! Ну, а она что же?
-- Старуха-то? Спит, знамо, своей зимней спячкой, во сне лапу сосет, а около жмутся ее ребятки-медвежата. Ткнул он ей тут горящей головней прямо в морду, -- хошь не хошь, проснулась, да как заревет благим матом!
-- Ай, страсти какие! Ну и что же? Накинулась на твоего Вавилу?
-- Зубами-то сама на него щелкает, а чтобы тронуть -- ни-ни! Он же долго тоже растабаривать с нею не стал, хвать за загривок одного медвежонка, да по-рачьи опять назад к выходу. Выполз здрав и невредим.
-- Но она-то, мать родная, чего смотрела? Без бою, так и отдала свое детище?
-- Да коли перед мордой тебе этакой головней машут, так, небось, не полезешь в драку.
-- И совсем не вылезла из берлоги?
-- Вылезла. Да мы-то, прочие, стояли уж наготове, всей гурьбой на нее навалились, живой рукой связали. Одному, правда, изрядно тут от нее попало: вместе с шапкой ему и кожу с черепа сняла...
-- Царица Небесная! Да я теперича со страху, хоть золотом меня осыпь, не пойду уже в лес!