-- Бедный царевич! Каково-то ему было вынести все это!
-- М-да, не сладко... Сказывают, что он совсем голову потерял, метался по лагерю от палатки к палатке, упрашивал поляков, Бога ради, не покидать его, целовал с плачем руки у польских патеров...
-- Ну, это дело нестаточное! Унижаться так он не стал бы! -- запальчиво перебил Курбский.
-- За что купил, за то и продаю. Как бы там ни было, патеры при нем остались, да задержали с собой и тысячи полторы польской шляхты.
-- Что значит такая горсть против десятков тысяч русских!
-- Покамест не ушли от него и казаки. Но особенно он этому бесшабашному народу, кажись, не доверяет; зачем бы ему иначе было снять осаду?
-- Так где ж он теперь?
-- Засел, слышно, в Севске. Но наше царское войско также двинулось туда, и, как знать? в это самое время, что мы беседуем здесь с тобой, Севск, может, уже взят, а с ним и сам вор-расстрига.
Точно оса его ужалила, Курбский сорвался с места.
-- И не грех тебе, боярин, -- сказал он, -- давать такую кличку родному сыну царя Ивана Васильевича!