Обрадованная счастливой мыслью, толстуха выкатилась бочкой из комнаты.
И точно, в ее богатом запасе отыскалось как для Курбского, так и для Петруся все, что нужно было: странническое облаченье, скуфья, котомка и посох.
-- А обличьем, все же, не странник! -- заметила Платонида Кузьминишна, озабоченно оглядывая Курбского. -- Из себя больно статен и пригож...
-- Ну, это-то не долго справить, -- сказал Петрусь. -- Садись-ка, княже; я тебя живой рукой состарю.
Достав из печки золы и уголек, он золой навел своему господину на здоровый румянец щек серую тень, а угольком провел ему на лбу и около углов рта резкие морщины. Сделал он это настолько искусно, что Платонида Кузьминишна руками всплеснула.
-- А ей-ей ведь не узнать: старик стариком!
-- Тепрь только одежду подновить, -- сказал Петрусь и новой порцией золы перепачкал Курбскому платье сверху до низу. -- Лучше не надо! Вот тебе и посох в руки. Покажи-ка, старче, не разучился ли ходить. Э, нет! Нешто старые люди таким орлом выступают? Сгорби спину-то, ниже, ниже! А ноги переставляй как деревяшки. Ну, так, вот, вот!
-- И смех и грех! -- говорила, качая головой, Платонида Кузьминишна. -- А ты, князь, теперича куда отсель?
-- В Путивль, матушка, -- отвечал Курбский. -- Там, слышно, стоит со своей ратью царевич Димитрий.
-- В Путивль! Вот подлинно: никто не может, так Бог поможет!