-- А Максимка -- звонарь тоже?
-- Знамо, первый сторож у Спаса, Максим Дмитриев сын Кузнецов. Бегу со всех ног, по сторонам озираюсь: нету ли где дыму? Что-то не видать. Подбегаю к Спасу, ан тут навстречу тот самый Суббота Протопопов, кормового двора стряпчий.
-- Ты куда, Огурец?
-- Да вот, мол, трезвонят. Не знаю только, где горит-то.
-- Какое горит! Царевича Димитрия зарезали.
-- Как сказал он мне это слово, меня ровно обухом по голове; стою да глазами хлопаю.
-- Чего, -- говорит, -- глаза пялишь? Полезай на колокольню, звони вместе с Максимкой.
-- Да колокольня, -- говорю, -- не моя.
-- Где уж тут, -- говорит, -- разбирать; сама царица звонить приказала.
Ну, и полез я сдуру, давай тоже звонить что есть мочи -- и дозвонился! И благо бы мне одному досталось, а то, вишь, и колоколу так не прошло: кнутом его, сердечного, наказали, да с оторванным ухом в Сибирь сослали*. Да не в том мое горе, что на старости лет мирским кормлюсь пропитаньем: птицы небесные не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а сыты бывают. Горе мое в том, что с того самого часа, что сослали колокол, мне от него по ночам нет и нет покою. Чуть задремлю, забудусь, как в ушах загудит: