-- Теперь времени терять уже нечего, -- заявил он на другое утро после описанной в предыдущей главе сцены. -- Донцы мои стойко держатся в Кромах против московских войск; но в конце концов те их, пожалуй, все одолеют. Надо идти прямо в Кромы, предложить Басманову сдаться: воины его обожают, ему верят...
-- Carpe diem (пользуйся днем), -- справедливо согласился патер Сераковский. -- Но буде даже Басманов был бы склонен признать ваше величество (что еще гадательно), то кто поручится нам за князя Голицына, который до сих пор был главным воеводой и разделяет с ним власть? А немецкая дружина всегда была до глубины верна дому Годуновых, и она, можно наперед сказать, добровольно ни за что не передастся.
-- Так чего же вы хотите, clarissime? -- горячился царевич. -- Чтобы москвитяне сами двинулись на нас и захватили нас в Путивле, как в ловушке?
-- Для решительного шага, повторяю, момент наиболее удобный, будь у нас самих только более хорошо обученных ратников. Но что могут предпринять какие-то три тысячи русского сброда против сотни тысяч таких же русских?
-- Да кто же виноват в том, что все ваши поляки, даже Дворжицкий, меня покинули!
-- Не все, государь: ваш покорный слуга с патером Ловичем готовы до сих пор разделить вашу участь; точно также и ваша личная польская охрана.
-- Какая-нибудь сотня!
-- Но зато отборной польской рати. Вот кабы еще одну хоть такую хоругвь, да сотни две-три молодцов-казаков, разумеется, не изменников-запорожцев, а с Дона, с Урала...
И что же? Как по приказу, в тот же день действительно прибыла в Путивль целая хоругвь польских гусар: набрал ее преданный еще Димитрию польский шляхтич, пан Запорский, из разбредшихся по окрестностям "рыцарей" и "жолнеров" (наемщиков); а под вечер подошел еще давно ожидавшийся отряд кубанских казаков в пятьсот человек.
-- Сам Бог за нас! -- воскликнул Димитрий. -- Теперь ничто уже меня не удержит.