На созванном тотчас же военном совете состоялось решение: дать новым вспомогательным войскам отдохнуть два дня, а на третий отправить их, вместе с тремя тысячами русских ратников, под Кромы. Вести их туда хотел было сперва сам царевич. Но патеры убедили его до времени остаться еще с своим штабом и телохранителями в Путивле; вместо же себя, предоставить пока главное начальство бравому пану Запорскому, который, нет сомнения, оправдает такое отличие и заставит забыть даже пана Дворжицкого.
Накануне выступления пана Запорского в поход, Курбский услышал у себя в прихожей за перегородкой, где помещался Петрусь Коваль, горькие всхлипы. Он окликнул казачка. На пороге показался Петрусь с заплаканными глазами.
-- Что треба твоей милости? -- спросил он, стараясь глядеть бодрее, но углы рта у него подергивало, а на ресницах дрожали слезы.
-- И не стыдно тебе, хлопцу, хныкать, как баба! -- укорил его Курбский. -- Все о бедняке Огурце убиваешься? Ему же лучше, что Бог его прибрал.
-- Теперича, княже, я уже не о нем... Его схоронили, ну, и вечная ему память.
-- Так о чем же? Лихой запорожец и слезы роняешь!
-- Вот потому-то самому... Уж больно крепко они меня изобидели...
-- Кто такой?
-- Да все, все! Мне в лагере теперича просто проходу нет; куда ни покажусь, все-то поносят "изменников" -- запорожцев и меня зовут уж не иначе, как подлым запорожцем.
-- Что же делать, мой милый? Ты-то, понятно, тут ни при чем. Но атаман ваш Рева, сам ведь знаешь, дал подкупить себя и перед самой битвой под Добрыничами покинул царевича. А это разве не подлая измена?