-- Простите, панья гофмейстерина, -- позволила себе тут вставить свое замечание одна из молоденьких фрейлин, -- осталась стоять и принцесса Анна.
-- Ну да, ну да... как протестантка, она не исполняет наших обрядностей...
-- А Власьев ведь тоже не католик? -- вступилась за своего единоверца Маруся.
-- Но царь-то его католик, а он заступал царя!
-- В чем же он еще, по-вашему, провинился?
-- Да вот, когда им надо было обменяться кольцами, мы смотрим: что это он, чудак, делает? Достал шелковый платок и обматывает себе правую руку. Это, изволите видеть, для того, чтобы своей холопской лапой отнюдь не прикоснуться к ручке своей будущей государыни! Умора! А получив от нее кольцо, не надел его даже на палец, а вложил прямо в футляр для своего государя.
-- Чем выказал только свое благоговение перед обоими, -- заметила Маруся.
-- Холоп и раб! За брачным столом он сперва ни за что не хотел сесть рядом с своей царицей, пока его насильно не усадили; когда же увидел, что она от душевного волнения ничего не ест, то сам тоже ничего не хотел брать в рот, кроме хлеба с солью.
-- А поляк ел бы, конечно, за двоих? -- сыронизировала, в свою очередь, Маруся.
Но панья Тарло показала вид, что не поняла иронии, и продолжала описывать брачный пир с бесконечными речами, тостами и восторженными одами лучших тогда поэтов польских: Гроховского, Юрковского и Забчицы во славу новобрачных и вечной дружбы двух первых славянских наций.