-- Да в голень, ваша честь, шальной пулей. И то ведь, признаться: стоишь этак в дыму, ничегошенько-таки перед собой не видишь; слышишь только, как жужжат они, проклятые, вкруг тебя, словно пчелы на пасеке весной; ну, и сам палишь тоже зря, не целясь; забиваешь, знай, шомполом заряд, подсыпаешь пороху на полку, да пли. Виноватого пуля все равно отыщет.
-- А кости у тебя не тронуло?
-- Как лучину расщепило. Ну, а дровосек этот вон всю ногу пониже колена пилой своей отпилил... Ой, батюшки, как ноет-то! хуже зуба...
-- Не любишь? -- с горькой шутливостью заметил лежавший рядом молодчик. -- Ведь вон и его милость, видишь, тоже попортило, а ничего, не жалобится по-бабьи.
Он указал глазами на левую руку Курбского, которая была в повязке.
-- Это -- пустяк, -- сказал Курбский, пристально вглядываясь в страдальческое, земляного цвета, лицо молодчика. -- Я словно тебя уже видел...
-- Да как не видать, коли при тебе же царевич вызволил меня нынче из рук этого...
Не договорив, он закашлялся, а в горле у него хрипло заклокотало. Курбский узнал в нем русского стрельца-знаменщика -- жертву пана Тарло.
-- Не могу ли я чего для тебя сделать? -- спросил он участливо.
-- Для меня-то все кончено, -- прошептал тот с усилием. -- А коли Господь даст твоей милости побывать раз в Москве...