-- Что, что такое, Эвзебий? -- заволновалась панья Тарло. -- Ты хочешь драться с князем Курбским?
-- У нас с ним старые счеты... -- отвечал пан Эвзебий, но далеко не таким уже вызывающим тоном. -- Я, впрочем, не злопамятен и, пожалуй, готов простить.
-- Муж мой вовсе не нуждается в вашем прощении! -- воскликнула Маруся, увлеченная своим гневом. -- Если же я передам ему теперь эти ваши слова, то...
-- Не сердитесь, пожалуйста, дорогая княгиня! -- поспешила прервать ее панья Тарло. -- Я отвечаю вам за Эвзебия! Он у меня смирен, как комнатная собачка...
-- Однако, милая Бронислава! -- запротестовал ее муж, -- сравнивать польского рыцаря с собачкой...
-- Но в золотом наморднике! -- пояснила с важностью все та же фрейлина, переглядываясь со своей товаркой, и обе разом фыркнули.
Марусе при этом пояснении пришло на память, что пан Тарло, нуждавшийся всегда в деньгах, женился ведь на немолодой уже панне Брониславе Гижигинской единственно из-за денег, -- и весь гнев ее испарился, как дым.
-- Успокойтесь, пани гофмейстерина, -- сказала она, сдерживая свою веселость. -- Собачки в наморднике никто не тронет, сколько бы она ни лаяла.
Пан Тарло позеленел от злости, но, не решаясь вновь задирать, презрительно скорчил лишь губы, хлестнул коня и ускакал вперед.
Вслед за тем торжественный поезд вступил в Кремль, где был встречен таким громогласным салютом пятидесяти барабанщиков и пятидесяти трубачей, что панья Тарло зажала себе уши.