-- Где не нашлось для нас даже ни яиц, ни молока! -- с неудовольствием перебила несносную болтушку панья Тарло.
-- А почему не нашлось? Вы не помните разве, чем извинялись перед нами бедные крестьяне?
-- Чем?
-- Да тем, что у них три года подряд был неурожай и на всю деревню осталось всего-навсего с десяток кур да одна корова; но наши же польские послы с своим конвоем перерезали и тех кур и ту единственную корову.
От такой легкомысленной откровенности ее подчиненной лицо гофмейстерины разгорелось, сквозь накладной румянец, благородным негодованием. Но в это самое время, на счастье фрейлины, к карете их подъехал муж гофмейстерины, пан Тарло. Приятно перегнувшись с седла к открытому оконцу кареты, он обратился к Марусе с небрежною вежливостью, значительно поводя своими огнисто-черными, как тлеющие уголья, глазами:
-- Падам до ног наияснейшей княгини Курбской! Давно не имел счастья -- с тех самых пор, в Жалосцах,, у Вишневецких, изволите помнить?
-- Когда я была еще купеческой дочкой, а муж мой простым гайдуком? -- досказала Маруся, вся вспыхнув. -- Как же, прекрасно помню; а также и то, как он из-за меня проучил одного ясновельможного нахала.
Теперь очередь побагроветь была за паном Тарло.
-- Да, у почтеннейшего супруга вашего сила настоящего гайдука, даже мясника, отдаю ему полную честь! -- отпарировал он ее удар с нескрываемою колкостью. -- Будь у него только побольше рыцарского духа...
-- Как у вас, не правда ли? Он, впрочем, теперь совсем поправился от болезни и опять к вашим услугам.