-- Ну, что же ты все молчишь? -- прервала она вдруг сама поток своего красноречия, сердито озираясь кругом, на какой бы вещи сорвать свое сердце. -- Отчего не возражаешь? Разве я не права?
-- Права, мой ангел, тысячу раз права, -- отвечал он с тем же ласковым спокойствием и не возвышая тона. -- Ты говоришь красно и умно, как печатная книга. Но всякая медаль имеет две стороны...
-- А! Ты все же, значит, не принимаешь моих резонов?
-- С твоей точки зрения я их отлично понимаю. Но с точки зрения русских...
-- Да я ее и знать не хочу!
-- Напрасно: тебе, русской царице, мнения их нельзя не знать. Имей терпение выслушать меня.
-- Ну, говори.
-- Я сравнивал сейчас твои резоны с печатной книгой; но и умнейшая книга остается только книгой, то есть мудрствованием человеческого ума. А жизнь народная слагается из самых немудреных и, в то же время, противоречивых элементов, тем более жизнь такого народа, как наш русский, грубый, неразвитый, со старинными его поверьями и обычаями, с ребяческим суеверием и бабьими предрассудками. Так как же, скажи, к этой неразумной жизни прилагать мерку разумной книги? Крутой перелом в вековых порядках не может не возбудить всеобщего ропота. Любовь же народная -- сила царей. До сего времени русские царицы носили только народное русское платье...
-- А я, как сказала уж, не хочу его носить!
-- И не носи. Не омрачай только своему народу сегодняшнего-то дня, когда ты в первый раз покажешься ему царицей.