-- Вот тебе, негодивец! Вот тебе!
Прохожие с недоумением оглядывали "негодивца" и обходили кругом; один же, должно быть веселый парень, спросил "не пособить ли?" и дал ему от себя такого подзатыльника, что мальчик едва удержался на ногах. Но подзатыльник привел его опять в себя.
"Лихой запорожец -- и слезы роняешь!" -- вспомнились ему слова Курбского, и, отерев глаза, он разом перестал плакать.
"Коли кто может еще выручить князя, так княгинюшка! -- сказал он себе. -- Степана Маркыча, родного дядю, к ней верно допустят".
Степана Марковича он застал в его лавке в Китай-городе. Но, услышав от мальчика, что Курбский угодил в застенок, осторожный коммерсант отнесся к заключению несчастного со своей коммерческой точки зрения:
-- И дернуло же его, торопыгу, вылезать из своей берлоги -- из Марусина! Коли пойдет в огласку, так и нас с братом, чего доброго, притянут еще к ответу... А там долго ли нас в разор разорить...
-- Но княгиня-то Марья Гордеевна тебе, я чай, племянница родная, -- убеждал Петрусь. -- И ей из-за мужа, пожалуй, тоже несдобровать.
-- В царских-то чертогах, под крылышком самой царицы? Что ей там делается? А нашего брата, серого человека, живо тоже в яму упрячут; да как ноги-руки на пытке вывертят, так новых себе, небось, не купишь!
-- Эх, Степан Маркыч, Степан Маркыч! -- укорил бессердечного себялюбца возмущенный Петрусь. -- Покорыстоваться нечем, так и близких не пожалеешь! Деревянная твоя душа!
Тут и сам Степан Маркович не выдержал, вышел из себя: