-- Он убежит еще со своей женой-колдуньей! Вперед, братцы! Не жалей их, руби сплеча! -- раздались голоса.
-- Да не знает ли кто дорогу к покоям Маринки?
-- Я знаю! -- отозвался какой-то долговязый парень с багровым испитым лицом. -- За мной, ребятушки!
Толпа разделилась: пока одни вступили снова в рукопашную с Басмановым и алебардщиками, другие ринулись за новым вожаком.
"А ведь там, у царицы, и моя княгинюшка! -- вспомнил Петрусь. -- Ее тоже, пожалуй, за полячку примут, и тогда аминь!"
Следом за другими он подоспел к дверям царицыной приемной как раз к концу ожесточенной схватки. Вход к царице защищал всего один человек, но преданный ей душой и телом, бессменный ее рыцарь, пан Осмольский. Против всей дикой оравы он молча с удивительным хладнокровием и мужеством отбивался своим палашом. Вдруг грянул чей-то выстрел, и герой, до смерти верный своему долгу, грохнулся на пол, пораженный пулею в самое сердце. Крепкая дубовая дверь затрещала под ударами топоров; еще миг -- и дверь разлетелась в щепы.
Посреди приемной стояло несколько бледных, трепещущих женщин.
-- А где же ваша царица-колдунья? Где царь самозванец? -- окрикнул их долговязый буян. -- Говори сейчас, сударынька-барынька, коли жизнь тебе еще мила.
Великолепная панья гофмейстерина, к которой относились последние слова, со страху забыла всю свою напущенную важность и растерянно обратилась по-польски к стоявшей позади ее молоденькой особе, единственной из всех в русском сарафане:
-- Ах, милая княгиня! Скажите же им что-нибудь... Та выступила вперед и отвечала вопрошающему по-русски с полным присутствием духа: