-- Ну да!
-- Верно тебе говорю. Чует, что убьют его скоро в бою смертном...
-- Боже оборони!
-- Ну, и отдал мне на хранение свой наперсный образок; доселе николи не снимал: "как помру, говорит, так передай Марье Гордеевне: принесет, может, хошь ей-то, голубушке, счастья".
-- Нет, нет, он не умрет! И какое же тогда еще счастье?! А образок тот у тебя теперь с собой?
-- Со мной. Вот возьми. Нарочно взял с собой: неравно самого меня потом пристрелят, так в твоих руках все же надежней. А как пришлешь ты ему нонче со мной еще добрую весточку, так, даст Бог, он духом опять ободрится. Что же сказать ему от тебя?
-- Скажи ему... Да ты не так, пожалуй, перескажешь... Вот что: я лучше напишу ему письмецо...
"Овва! даже писать обучена!" -- изумился про себя казачок: на родине у него не только ведь меж казачек не было ни одной грамотной, но и на Сече меж сивоусых запорожцев на редкость кто умел нацарапать пером свое имя да прозвище. Не мог он знать, конечно, что Маруся Биркина, состоя еще недавно фрейлиной при панне Марине Мнишек, обучилась у нее грамоте и письму польским и русским, так что теперь она могла у своего дяди Степана Марковича вести все счеты и торговую переписку.
-- А мне, что же, покамест тут под лестницей стоять? -- спросил Петрусь.
-- Да... Или вот что: здесь тебя, чего доброго, еще кто застанет. Ступай-ка лучше за мной на чердак; туда в эту пору никто уже не заглянет. Только чур, не стучи сапогами.