-- Ишь ты, ведь, выдумщик какой!
-- Так найдется, бабуся?
-- Найтись-то как не найтись.
-- Давай же сюда поскорее; не то меня еще у тебя накроют.
-- Упаси Бог и все праведники его! Ухватившись за поданную мысль, бабуся раскрыла свой сундук и не без сожаления, конечно, (что доказывали новые вздохи), достала оттуда ветхую юбку и старый-престарый шерстяной платок. Две минуты спустя наш казачок преобразился в такую же, как она, старушонку.
-- Вот за это, бабуся, сугубое тебе спасибо, -- сказал он. -- Дай-ка, я тебя расцелую.
-- Ну, ну, отстань, и меня-то еще сажей своей вымажешь! Ступай, ступай.
И она почти насильно выпроводила его на лестницу.
-- Смотри же, касатик, не попадись им в лапы! -- были ее последние слова. -- Сама-то я на улицу уже не выйду. Храни тебя Господь.
На улице Петруся снова охватило снежной вьюгой. Плотнее закутавшись в свой дырявый платок, он перебрался на противоположную сторону, чтобы прошмыгнуть незаметней. Тем не менее, когда он поравнялся с Биркинским жильем, стоявший там у калитки человек, без сомнения, один из молодцов Степана Марковича, оглянулся и окликнул воображаемую бабу: