-- Как! -- вскричал он. -- Меня хотят повесить? И царевич не мог выговорить для меня даже честную пулю?
-- В этом отношении вам нечего беспокоиться, сын мой, -- отвечал не без иронии патер, -- вы -- воин, и потому, согласно регламенту, умрете воинской смертью, но приговор вам все-таки прочтут у пренгира (позорного столба), сооружаемого рядом с виселицей.
-- О, Боже праведный! Но виселица для кого же?
-- А для вашего хлопца, который, правду сказать, обязан этим только вам.
-- Но это ужасно, это такая вопиющая несправедливость!..
Курбский заметался по комнате, ломая руки.
-- Вся вина его ведь в том, что он, по своему усердию, не по разуму перемудрил. Не его карай, Господи, а меня одного.
Патер Сераковский следил за своей жертвой глазами хищного зверя; но когда он теперь заговорил, то в медовом голосе его звучало как бы искреннее сочувствие:
-- И мне беднягу этого сердечно жаль... Виноват ли он, что еще так молод, что послушен вам так рабски? Я охотно избавил бы его от петли. Но петля эта -- в своем роде Гордиев узел: затянуть ее очень просто, развязать же -- задача неразрешимая. Есть, правда, одно последнее средство...
Курбский быстро повернулся и подошел к иезуиту.