-- Через меня? И вы можете думать, что я стану другого уговаривать отказаться от моей же родной веры?
-- Зачем уговаривать? Покажите ему пример: пример ваш был бы для него законом; и спасли бы вы как вашего слугу, так и себя самого.
-- Чтобы я по доброй воле отказался от спасения души ради спасения жизни?!
-- Никто этого от вас и не требует, сын мой.
-- Да не сами ли вы сейчас?..
-- Указывал вам средство к спасению вашей жизни, -- да. Но то же средство должно спасти и вашу душу. Ведь сколько миллионов людей признают власть римского первосвященника, в том числе немало, конечно, людей столь же просвещенных, как и вы. Сам царевич Димитрий, как небезызвестно вам, признал эту духовную власть.
-- С чем я доселе не могу примириться! -- вставил опять Курбский.
-- И напрасно: с неизбежным должно мириться. Не знаю, дошло ли уже до вас (в то время вы были ведь в отсутствии), но теперь, перед вечной разлукой вашей с земной жизнью, не скрою от вас: его царское величество, перейдя в латинство, с тем вместе дал тайный обет, закрепленный его подписью, не препятствовать нам, ратоборцам латинства, распространять наше учение по всей земле русской. Московские царедворцы, без сомнения, не преминут тотчас же принять веру своего государя, и что же останется вам, его другу, как не сделать то же?
-- Я-то ни в каком случае этого не сделаю! -- воскликнул Курбский. -- Но и насчет других русских вы сильно, думаю, ошибаетесь: русский народ свято чтит все старые обычаи предков, а тем более свою родную веру...
-- Это, впрочем, еще далеко впереди, -- перебил патер, -- и будущее покажет, кто из нас был прав: вы или я. Как бы там ни было, к вам я зашел теперь с ведома самого царевича: ему очень, кажется, дорога ваша жизнь; но своею властью прибавить вам он не может и часу времени. Жизнь ваша, как видите, висит на волоске; к утру волосок оборвется...