-- И пускай! Я умру, по крайней мере, с чистой совестью, в родной моей вере.
-- А смерть хлопца ничуть не потревожит вашей совести?
Курбский на минутку задумался, но только на минутку.
-- Хлопец мой не умрет, -- сказал он убежденно. -- С моей смертью он не будет уже ничем связан, и вы узнаете от него всю истину.
-- Если мы ему поверим! -- возразил Сераковский.
-- Не вы, так царевич поверит. Я оставлю ему на всякий случай еще письменное признание, а такому посмертному признанию он не может не поверить. Но времени для этого, простите, осталось у меня очень немного; а потом мне надо еще последние часы жизни побеседовать с Богом.
С этими словами Курбский приподнялся с места, давая тем понять, что считает разговор оконченным.
Патер не мог не видеть, что дальнейшие убеждения будут бесплодны.
-- До сих пор, любезный князь, я уважал вас стойкостью воина, а теперь уважаю и стойкостью христианина, -- произнес он с глубокой, по-видимому, искренностью, также вставая и протягивая Курбскому на прощанье руку. -- Тем больнее мне, что вы не такой же христианин, как я сам. Быть может, вы пожелали бы все-таки несколько ближе ознакомиться с главными началами апостольской церкви? Со своей стороны я приложил бы все старания, чтобы на сей конец исполнение приговора было на день, на два отсрочено...
-- Благодарствуйте, -- сдержанно поблагодарил Курбский. -- Но мои ближайшие родственники: мать, брат и сестра -- католики, а потому мне хорошо известно различие между их верой и моею, которую я один из всей нашей семьи исповедую после моего покойного родителя. В этой же вере я и умру.