-- Не могу знать, государь. За темнотой, знать, проглядели.
-- И откуда она?
-- Господь ее ведает: имени своего не называет, сама платочком закрывается, чтобы не показать лица.
-- Отведи-ка ее к пану Тарло: пусть ее допросит.
-- Слушаю-с.
Но как только гайдук открыл дверь, чтобы удалиться, мимо него ворвалась в комнату сама просительница и упала к ногам царевича. При этом прикрывавший ее голову платок скатился на плечи, и оба: царевич и иезуит узнали в ней любимую фрейлину панны Марины Мнишек, Мусю Биркину. Димитрий был так поражен, что забыл даже о полном разрыве между двумя подругами. Первой мыслью его было, что фрейлина прислана к нему от его невесты с какою-нибудь ужасной вестью; а потому, выслав из комнаты гайдука, он поднял молодую девушку с пола и спросил ее, не из Самбора ли она.
-- Нет, ближе, государь, -- отвечала Маруся, устремляя на него умоляющий, полный отчаянья взор. -- До меня дошел слух, что князь Михайло Андреич Курбский должен умереть, и вот... в Польше, я знаю... прощают даже самого закоренелого преступника, если найдется девушка, которая... которая согласна венчаться с ним.
-- Правда, clarissime? -- спросил Димитрий иезуита.
-- У поляков, точно, есть старый закон такого рода, -- подтвердил Сераковский. -- Когда инкульпата ведут на казнь, и из толпы какая-нибудь девушка бросит ему полотенце, то провожающий его ксендз ведет обоих прямо к алтарю...
-- И инкульпат возвращается к новой жизни -- семейной! -- подхватил царевич с прояснившимся лицом. -- Так вы, пани, хотите возвратить моего друга к этой новой жизни?