-- Взять раненого в плен -- чести мало, да и лишняя только обуза, -- говорит. -- Но от него мы могли бы кое-что выпытать о силах и замыслах неприятеля. "Казаки -- глаза и уши армии", говорил великий Суворов. А ты, Пруденский, и глаза закрыл и уши, внял только голосу сердца. На первых же порах у нас оплошал!
Укором своим он меня как нагайкой хлестнул.
-- Оплошку свою, ваше сиятельство, -- говорю, -- я теперь же хоть искуплю. У вас есть ведь пленные саксонцы?
-- А что?
-- Дозвольте мне перерядиться саксонским солдатом...
-- А дальше что же?
-- Под видом саксонца я пойду во французский лагерь, будто убежал из русского плена; подслушаю их разговоры; после такой битвы у них разговоров, я чай, без конца...
-- Положим, что так, но своим немецким языком ты сам себя выдашь; тебя и расстреляют.
-- Не расстреляют, ваше сиятельство. Пойду я ведь не к немцам, а к французам; по-немецки они еще меньше меня смыслят. А вдобавок я на всяк случай еще глухим прикинусь.
-- Так тебе они и поверят! Глухих и у саксонцев не берут в солдаты.